Annotation

Вместо богатого наследства Ботред Веласкес — сильный некромант и великий ученый — оставляет сыну проклятые сны. Одна случайность, допущенная в экспедиции, влечет за собой гибель проводника и гнев местного божка, властвующего над снами и смертью. И с каждой ночью сны переходят в явь, оставляя следы в реальности.

Проклятие домокловым мечом висит над молодым преподавателем Королевской Академии Смерти, не давая ему возможности быть с любимой девушкой.

Он отправляется в Завесу — единственное место, в котором есть надежда получить ответы и разрушить проклятия. Только вот почти невозможно вернуться оттуда живым.

И. Н. РО.: Кодекс некроманта

Пролог

Часть 1

Глава 2

ДИСПУТ №1 «Категорический императив и право души на посмертное невмешательство»

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть 2

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Диспут №2 «О воскрешении, этике и философии зомби: к вопросу о посмертной субъектности и границах инструментального использования останков»

Глава 18

Глава 19

ДИСПУТ №3 «О любви в любом ее понимании: этика чувства, онтология привязанности и границы возможного»

Часть 3

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог

И. Н. РО.: Кодекс некроманта

Пролог

Африка, 1793 год.

Святилище Ндоло.

…А пока только кровь жертвенных коз, чьи черепа белели у входа в хижину, сложенную из камня, окрашивала землю. Внутри горела масляная лампа, и свет ее выхватывал из темноты стены, сплошь покрытые знаками. Никто не знал, сколько этим знакам лет: сто? Или тысяча? Или больше.

Ндоло не считал. Ндоло вообще не считал время так, как считают живые. Для него время не было линией, только петлёй. Сном, который повторялся каждую ночь, с небольшими изменениями.

Ботред Веласкес стоял на коленях перед алтарём из чёрного дерева. Европейский некромант, авантюрист, обладатель восемнадцати жён и коллекции запретных свитков, которую он прятал в медном сундук, инкрустированным черным деревом с черного континента.

И вот теперь очередь дошла и до этого племени. Ботред прибыл в эти дебри месяц назад, заплатил золотом, подарил несколько артефактов, которые в Европе выглядели как бесполезные блестящие игрушки, зато здесь стоили целое состояние. Шаман, старик с лицом, похожим на высохший плод, долго смотрел на него водянистыми глазами, а потом сказал: «Ты хочешь говорить с Ндоло. Ндоло не говорит с теми, кто не умеет слушать. Ты умеешь слушать?»

«Умею», — соврал Ботред.

Он умел слушать только одного человека — себя. Но шаман, возможно, это знал. Шаманы всегда знают больше, чем говорят. Просто иногда молчат, чтобы посмотреть, как далеко зайдёт глупец.

Сейчас Ботред сидел на коленях уже три часа. Подушки под коленями не было, и каменный пол успел натереть кожу до ссадин, и теперь при каждом движении было брльно. Поэтому Ботред старался лишний раз не двигаться. Проводник — местный мальчишка, которого Ботред нанял за нож с костяной рукояткой — сидел на корточках у входа, сжимая в руке амулет из слоновой кости. Мальчишку звали Косу. Ему было лет десять, и он уже знал, что боги не прощают тех, кто приходит к ним с пустыми руками, зато с полными жажды обладания мыслями.

— Ты уверен, что Ндоло захочет говорить? — спросил Косу, когда лампа начала мигать. Масло кончалось.

— Он не захочет, — ответил Ботред, не оборачиваясь. — Но я попробую.

Он достал из кармана магический компас — латунный, с рунами на ободке, купленный у алхимика в Марселе за тридцать золотых марок. Компас не показывал стороны света. Он показывал эфирные потоки, разрывы между мирами, места, где Завеса становилась тоньше. Стрелка дрожала, металлическая, с заострённым концом, и указывала не на алтарь, а в угол, где в тени лежала стопка старых пергаментов.

Один из них был не таким, как остальные.

Более тёмный, с обгоревшим краем. Чернила на нём так и не высохли до конца, хотя свитку было не меньше трёхсот лет. Они блестели в свете лампы влажным, жидким серебром, и когда Ботред смотрел на них, ему казалось, что буквы движутся. Перетекают одна в другую, складываются в слова на языке, которого он не знал, но от которого по спине бежали мурашки.

— Это умпака, — прошептал Косу, заметив его взгляд. — Договор. Не трогай.

— Что за договор?

— Между Ндоло и теми, кто живёт по ту сторону. Без него он не отличает сны живых от снов мёртвых. Все сны становятся одинаковыми. И тогда можно заблудиться. Навсегда.

Ботред усмехнулся. Сказки. У них в Европе тоже есть сказки: о леших, о домовых, о призраках, которые не могут найти дорогу домой. Он не верил в сказки. Он верил в факты, в эфир, в расчёты. В Завесу. И в то, что можно измерить и воспроизвести.

Он протянул руку к свитку.

Львы пришли без звука.

Ни треска веток, ни шороха песка. Они просто возникли из темноты — три силуэта, которые внезапно уплотнились, отяжелели, обрели форму. Шкуры искрились тусклым серебром, как поверхность старого зеркала, в которое никто не смотрелся годами. Глаза горели жёлтым, как лампы в шахтах, где добывают эфир из костей древних гигантов.

Духи-хранители явились, когда их позвали. Стражи Ндоло. Стражи сна и яви.

Косу вскрикнул и тут же зажал рот руками. Ндоло не прощал разрушения тишины.

— Быстро, — Косу схватил Ботреда за плечо. — Уходим. Сейчас. Пока они не заговорили.

Но Ботред отмахнулся. Он уже схватил свиток. Обгоревший край царапнул ладонь, и по коже внезапно пробежал холод — непоправимое свершилось.

Львы смотрели, Косу трясся, завывая и приплясывая, чтобы задобрить Ндоло. Но Ндоло это раздражало куда сильнее, чем визит белого.

И львы бросились вперед.

Ботред, застывший со свитком в руке, так и не понял, откуда взялось пламя, вдруг залившее всю хижину.

— Бежим, белый господин, — умолял Косу, тряся непонятливого спутника и чуть ли не силой вытягивая из хаоса огня и рыка.

Все, что он успел — выхватить горсть пергаментов, пока их не поглотил огонь. Он рассовывал свитки по карманам, торопясь и пытаясь захватить как можно больше, пока вконец обезумевший Косу не вытолкнул его из святилища.

Они бежали через заросли колючей акации. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины, которые потом будут болеть несколько дней. Львы — нет, не преследовали. Они остались стоять у входа в святилище, три серебряных изваяния, и смотрели вслед. У одного из них, самого крупного, с шерстью, тронутой сединой, глаза горели не жёлтым, а белым. Светом без тепла, как зимнее солнце в пустыне.

И Ндоло смотрел из них.

— Ты взял… — выдохнул Косу, когда они остановились у реки. Река называлась Липута, вода в ней была чёрной от растительного перегноя и отражала звёзды, которых здесь было больше, чем в небе над Европой. — Ты взял то, что нельзя забирать. Без этих свитков Ндоло не сможет различать сны. Он перепутает живых и мёртвых. Ты понимаешь? Перепутает!

— Всё будет хорошо, — сказал Ботред, хотя сам уже не был уверен. — мы вернем их. Если бы не мы, это сокровище сгорело… понимаешь? Мы спасли Ндоло.

Он говорил уверенно, вот только никакой уверенности не было.

— Завтра будет поздно, — шептал Косу, трясясь на циновке.

С рассветом Ботред отправился к шаману. Почтительно выложив перед ним спасенные из огня свитки, он рассказал о том, что случилось ночью в святилище. И о том, как он вытащил свитки. И о том, что Ндоло должен быть спокоен — ничего не пропало, все возвращено. Шаман молчал.