На третьем этаже Северной башни, за портретом философа с усами, располагался факультет ЛОГОС. Портрет был старым, масляным, и усы на нём облупились так, что философ казался то усатым, то беззубым, в зависимости от освещения. Студенты шутили, что это метафора неопределённости бытия. Леон считал, что это просто плохая реставрация. Впрочем, все это было не важно.
Дверь его кабинета была приоткрыта. Внутри горел свет — значит, кто-то уже заходил. Подобного Леон не любил. Но поделать ничего не мог.
Леон толкнул дверь, и навстречу ему из темноты выплыл знакомый силуэт.
— Вы рано, — сказал Каспар Лихт, не оборачиваясь. Призрак парил у окна, глядя на серое небо, которое только начинало светлеть. — Снова кошмар?
— Снова, — Леон повесил трость на крючок у двери. — Копьё в плечо. И женщина, которая кричит. Я её не понимаю, но знаю, о чём она кричит.
— О чём?
— «Ты не должен был брать это».
Каспар наконец повернулся. Его призрачное лицо было спокойным, почти скучающим, но в глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство. Он был стар, даже по меркам призраков. Смерть застала его в 1689 году, когда он споткнулся на лестнице собственной библиотеки, и с тех пор он ни разу не изменился — ни лицом, ни голосом, ни привычкой цитировать Канта к месту и не к месту. Но иногда, когда он думал, что никто не видит, его призрачные пальцы начинали дрожать. Как сейчас.
— Вы знаете, что это за сны, — сказал Каспар.
— Знаю. Проклятие отца. Не знаю только, из какого именно места он прихватил его…
— И вы всё ещё не рассказали Милице.
Леон промолчал. Подошёл к столу, на котором стопкой лежали студенческие работы, и начал перебирать их, не глядя на имена. Бумага шуршала под пальцами, чернила пахли сухой горечью, как настой из корней, который он пил утром.
— Она на четвёртом курсе, — сказал он наконец. — У неё будут экзамены, потом распределение. Ей не нужны мои проблемы. Ей…
— Ваши проблемы уже стали её проблемами. Вы целовались.
— Это было… ошибкой.
— Любовь не ошибка, герр Веласкес. Любовь — это катастрофа. Разница в том, что ошибки можно исправить, а катастрофы — только пережить.
Леон поднял голову. Посмотрел на призрака. Каспар смотрел в ответ, и в его глазах не было привычной насмешки. Было что-то другое. Может быть, усталость. Может быть, понимание.
— Я переживу, — сказал Леон.
— Возможно. Но переживёт ли она?
Каспар, посчитав, что загнал оппонента в тупик, готов был снисходительно позволить юному коллеге промолчать.
— Переживет, — утвердительно кивнул Леон. И его тон никаких трактовок и возражений не допускал. — Девушки удивительно быстро переживают абсолютно все, если понимают, что впереди отсутствует светлое будущее. И вдвойне быстрее, если избранник не может содержать даже себя. Она переживет.
Каспару действительно было, что сказать: за триста с лишним лет нежелания уйти в Завесу он повидал… достаточно много и разного. Только кажется, что захудалый И. Н. РО. — место для ученых бесполезных червей. Но Каспар растаял в воздухе, оставив после себя запах старого пергамента и холодного воска и так и не пожелав ответить.
Леон остался один.
За окном светало. Серое небо понемногу наливалось розовым, и на горизонте показались очертания крыш — башни, шпили, трубы, из которых вился лёгкий пар.
Академия просыпалась. Где-то внизу хлопнула дверь, раздались голоса, стук каблуков. Через час начнутся лекции, и он будет стоять у доски и объяснять первокурсникам, почему нельзя поднимать мёртвых без согласия души, даже если очень хочется. А они будут слушать и не понимать. Или понимать, но делать вид, что не понимают. Студенты всегда так делают.
Он достал из ящика стола пергамент: «Кодекс некроманта. Глава 4, параграф 2. О посмертном согласии». Пальцы коснулись тонко выделанной кожи… Остановился.
Плечо болело, нога пульсировала, а в груди, где-то под рёбрами, ныло что-то ещё, чему он не знал названия. Тоска? Страх? Или предчувствие того, что эта зима будет куда длиннее, чем прошлая? И что сны не закончатся даже тогда, когда он перестанет их видеть.
Он отложил свиток, застегнул все пуговицы, взял трость и вышел в коридор, где его уже ждали тени, отбрасываемые утренним светом.
Глава 2
Милица проснулась за полчаса до рассвета, как всегда. В Сербии, в деревне, где она жила до того счастливого момента, как попала в Академию Смерти, у неё остались пять младших братьев и сестёр. И одна комната на всех. Как тут не научиться вставать раньше, чем кто-либо успевал занять единственный умывальник?
Здесь, в Королевской Академии Смерти, у неё была своя каморка в общежитии для бюджетников, и даже отдельная кровать. Роскошь, о которой она не смела мечтать дома. Правда, кровать скрипела, а по ночам в трубах вздыхали призраки, которых забыли изгнать, но Милица привыкла. Она вообще привыкала ко всему быстро. Иначе-то в её положении нельзя.
Милица умылась ледяной водой из кувшина, оставленного с вечера. Надела тёмно-зелёную мантию факультета Ритуальной некромантии — ткань была дешёвой — и за три года носки основательно выцвела, — но чистой. Волосы заплела в толстую косу, перекинула через плечо. Мельком посмотрела в зеркало — маленькое, треснутое, доставшееся от прошлой жилички. Только мельком, убедиться, что волосы гладко причесаны. Она не была красивой в том варианте, который выдавали за эталон привлекательности на плакатах в богатых районах Гендена, так что и смотреть-то было особенно не на что. Хотелось ли ей повторить идеал плаката? Бессмысленно было врать себе. Сейчас хотела. Больше, чем когда-либо.
В коридоре пахло формалином и жареным луком — где-то внизу уже гремела посудой столовая. Милица спустилась на первый этаж, прошла мимо портрета основателя академии (старик с лицом, похожим на сморщенное яблоко, взирал на неё с выражением вечного разочарования) и свернула в восточное крыло. Здесь находилось маленькое хранилище, где она иногда успокаивала особо буйных призраков. Не за деньги — так, для практику. И просто хотелось приносить пользу. Хотя бы призракам. Ей нравилось быть полезной.
Сегодня её ждал дух старого библиотекаря, который умер в 1447 году и с тех пор никак не мог смириться с тем, что книги перестали переписывать от руки. Он жаловался на печатные станки, на смартмаки и на студентов, которые, по его словам, «читают глазами, а не сердцем».
Милица выслушала его, кивнула, предложила перенести в библиотеку новое кресло — удобнее, чем то, в котором он застрял после смерти. Призрак подумал и согласился.
— Вы добрая, — сказал он, когда она уже уходила. — Не как те, другие.
— Доброта не имеет значения, — ответила Милица. — Важно, чтобы вам стало легче.
Она не добавила, что делает это не только из доброты. Успокаивая призраков, она чувствовала, как её собственный дар — редкий, почти забытый — становится острее. Она могла слышать не только слова, но и то, что за ними стояло. Страх, сожаление, любовь, которую не успели высказать. Иногда это пугало. Чаще пугало.
В коридоре, ведущем к лестнице, она столкнулась с Идой.
Ида Лихт перешла на второй курсе факультета ЛОГОС, что означало: она проводила больше времени в библиотеке, чем в аудиториях, и говорила так, будто каждое слово могло стать началом философского трактата. Сейчас она бежала, прижимая к груди прозрачную сферу, внутри которой сидел рыжий кот.
— Милица! Ты не поверишь! — крикнула Ида, запыхавшись. — Пиксель снова открыл портал в столовую! Прямо во время завтрака! Представляешь, он вытащил сосиску из тарелки профессора Штофф!
— Я не представляю, но верю, — Милица улыбнулась. — Твой кот — единственное существо в академии, которое делает что хочет, и ему действительно на все плевать, — Милица иногда могла высказаться грубовато. Страдала от этого, убежденная, что Леону… профессору Веласкесу это не нравится.
