— Я хочу забрать одну вещь, которая не принадлежит вашей хозяйке, и уйти.

Тишина. Тени не отвечали. Раскачивались и ждали.

Надо было взять себя в руки и продолжить поиски.

Старый, деревянный, с потёртой железной окантовкой. Замок был открыт — не сломан, не взломан, просто открыт, как будто ждал, что сюда кто-то придет.

Каспар подошёл к сундуку и открыл крышку.

Внутри была одежда. Старая, выцветшая. Куртки, пиджаки, плащи — вещи, которые носил Ботред Веласкес в своих путешествиях. Каспар перебирал их, чувствуя, как его призрачные пальцы проходят сквозь ткань, но не могут удержать её. Он был тенью, и вещи не слушались его.

— Где же ты? — прошептал он.

И вдруг он увидел её.

Серая куртка с черными заплатами спокойно висела на огромном ржавом гвозде. Каспар подошёл к ней и заглянул в один карман, потом в другой.

В левом лежал обожженный обрывок пергамента. Маленький, с едва заметными странными значками. Значки выглядели так, словно их оставили случайно, капнув на обрывок расплавленным железом. Каспар протянул руку, чтобы взять его — и в этот момент комнату заполнил холод.

Голос раздался из пустоты. Глухой, старческий, царапающий.

— Ты не должен был приходить сюда, призрак.

Каспар обернулся.

Перед ним стояли три дымные фигуры — серые, раскачивающиеся, как туман. Правда, у них вроде бы даже были лица, размытые, как старые фотографии.

Все стражи напоминали Ботреда Веласкеса. Значит, его творения.

— Я пришёл за тем, что принадлежит Ндоло, — сказал Каспар. — Это не ваше. Это не вашего хозяина. Это принадлежит тому, кто проклял семью Веласкесов.

— Мы знаем, — сказала одна из теней. — Мы знаем, кто ты. Мы знаем, зачем ты пришёл. Но мы не можем позволить тебе взять это. Это единственное, что Веласкес оставила нам. Это наша сила. Без неё мы исчезнем.

— Вы уже исчезли. Вы — всего лишь тени, которые держатся за прошлое. Но прошлое не может быть настоящим. Отпустите его.

Каспар пытался придать себе уверенный вид. Но никогда ранее он не испытывал такого страха. Никогда.

Тени засмеялись.

— Ты говоришь как философ, — сказала вторая тень. — Но философия не защитит тебя.

Они двинулись вперёд, и Каспар почувствовал, как холод сжимается вокруг него. Тени не были призраками — они были чем-то тем, что питалось страхом и отчаянием. Надо было перестать бояться. Надо было перестать бояться. Надо. Было. Перестать…

— Пиксель, — прошептал Каспар. — Пиксель, где ты.

И в тот же момент воздух перед ним разорвался.

Рыжая лапа — маленькая, пушистая, с острыми когтями — прорвала пространство насквозь, как будто стена была всего лишь занавеской. Лапа царапнула ближайшую тень, и та отшатнулась, издав звук, похожий на свист.

Кот возник между Каспаром и стражами, и за ним — мышка-зомби, которая скакала на своих тонких лапках, как заводная игрушка. Пиксель шипел, и его шипение было громким, почти неестественным для такого маленького существа.

Тени отступили.

Каспар схватил обрывок пергамента — машинально. И неожиданно его призрачные пальцы не прошли сквозь. Он действительно держал пергамент, который казался почти осязаемым, как будто договор с Ндоло не подчинялся никаким законам.

Пиксель развернулся и зашипел, глядя на стену. В стене разрасталось сияние. И кот, который на самом деле был экзистенциальной случайностью, ринулся в этот свет, увлекая за собой Каспара.

Втроем они вывалились в библиотеку Королевской Академии. И Каспар чувствовал, как саднят разодранные непонятно обо что ладони. Он был бледен, почти прозрачен, но в его руках был обрывок пергамента.

Мышка-зомби чихнула.

— Ты невероятен, — сказал Каспар коту, наверное, впервые обратившись к кому бы то ни было так фамильярно.

— Мяу, — ответил Пиксель.

Глава 27

Утро началось с холода. Милица проснулась на стуле. Она сидела, согнувшись в три погибели, с онемевшей шеей и дикой болью в спине.

Ни Каспара, ни Пикселя рядом не было. Милица чуть потянулась, оглядываясь: вдруг они все-таки вернулись, но Каспар решил не будить ее?

Но ничего, совершенно ничего не могло точно говорить об их возвращении.

И Леон по-прежнему спал на диване. Его дыхание было ровным, но таким слабым…

Милица смотрела на него и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёплое и тягучее, как мёд. Она хотела остаться здесь, сидеть рядом с ним, держать его за руку и ждать, пока он проснётся. Но она не могла.

Сегодня была защита её диссертации.

А Каспар Лихт так и не возвращался…

— Милица, — прошептало у двери.

Ида. Да, точно. Милица вспомнила, что сама просила ее придти ко времени, боясь пропустить… А пропускать было никак нельзя!

— Да, — сказала Милица, не оборачиваясь. — Спасибо, Ида. Пиксель не появлялся?

— Нет. Ты иди, а то профессор Свон уже всех собирала.

Милица посмотрела на Леона.

— Пойдем, — сказала Ида и добавила рассудительно: — ты столько работала… и герр профессор тоже. Нельзя сейчас все пропустить! Пойдем.

Милица встала, чувствуя, как спина ноет от долгого сидения на жёстком стуле.

Зал, в котором устроились профессора, готовые принимать защиту будущих бакалавров некромантии, находился на втором этаже главного корпуса. Милица шла по коридору, чувствуя, как её сердце бьётся слишком быстро, как ладони становятся влажными, как мысли путаются и расплываются. Она не спала уже почти трое суток. Она не готовилась к защите и не посетила ни одной консультации. Профессор Альтманн смотрел на нее косо, когда заходил проведать коллегу. Профессор Свон являлась куда чаще и куда прямее действовала Милице на нервы, напоминая, что недурно было бы показать готовую работу, взять рецензию, подготовить, дописать, выучить, составить…

Милица не сделала ровным счетом ничего. Но выйти на всеобщий суд было неотвратимой необходимостью.

Она толкнула дверь и вошла в аудиторию.

Комната была большой, с высокими окнами, через которые лился серый утренний свет.

В центре стоял длинный стол, за которым сидела комиссия — пять человек, все в тёмных мантиях, с серьёзными лицами и пронзительными взглядами. В центре стола сидел декан Альтманн, с треснувшей линзой на глазу и привычной усталой брезгливостью на лице. Рядом с ним — профессор Свон. И ещё трое, которых Милица не знала — приглашённые эксперты из других академий.

Студенты расселись по последним рядам. Будущие бакалавры вынуждены были сесть на оставшиеся места в первом ряду.

Защита началась.

Марта Свон тусклым голосом зачитала ритуальные тексты, призывающие молодых соискателей звания бакалавра отнестись со всей серьезностью к предстоящей процедуре.

Милица должна была выступать третьей.

— Фройляйн Лужич, — сказал Альтманн, не поднимая головы. — Извольте представить свою работу.

Милица не сразу поняла, что вызывают именно ее. Она робко подошла к кафедре, все еще не уверенная, что это не сон.

— Мы ознакомились с вашей диссертацией, — сказал Альтманн. — Тема — «Эмпатический резонанс как этическая основа посмертного согласия». Вопрос, который мы хотим задать вам в первую очередь: как вы определяете границы эмпатического резонанса? Где заканчивается сопереживание и начинается вторжение в личное пространство умершего?

Милица сделала глубокий вдох.

— Эмпатический резонанс, — начала она, — это не вторжение. Это восприятие. Мы предлагаем не вмешиваться в состояние души — а только настраиваться на него, как настраивают инструмент, чтобы услышать его голос. Граница проходит там, где моё восприятие становится действием. Если я чувствую боль души, но не пытаюсь её изменить — это этично. Если я пытаюсь её изменить без согласия — это уже нарушение.

Альтманн кивнул, но его лицо ничего не выражало. Один из приглашенных профессоров сердито воззрился на студентку.

— Хорошо. Значит, вы утверждаете, что эмпатический резонанс может служить основанием для принятия решения о воскрешении. Но как вы можете быть уверены, что ваше восприятие не ошибочно? Что вы не проецируете свои собственные чувства на состояние души?