Через неделю тётя Маргарита собирает его вещи. Один чемодан. Несколько книг, которые он успел спрятать среди вещей в чемодане. Это его самое ценное сокровище. И несколько фотографий: отец с мамой в Африке, много пустоты и неба, и редкие деревья на горизонте; отец с коллегами: даже на фото ощущается, какой он большой и шумный…

Еще тетя Маргарита сует ему в руки конверт. Там деньги. И небрежная размашистая надпись «карманные».

— А вот и дилижанс, — с облегчением говорит она. — Учись прилежно, в школе научишься, как быть полезным. Не позорь семью.

Леон берёт чемодан и выходит из дома, не оглядываясь.

Школа. Коридор. На стенах меловые отметки — мальчишки шалят и иногда рисуют на стенах утащенным из аудитории грифелем. Еще вокруг постоянно витает странный запах, и Леону кажется, что так пахнут старые парты.

Место Леона — у самого окна, за самым последним столом в ряду. Ему тринадцать. Но всё такой же тихий, такой же замкнутый, такой же чужой. Он смотрит в тетрадь, не отрываясь. Задача: рассчитать энергетические поля для воскрешения трех тел. Для каждого отдельно, для одновременного воскрешения. Главное, прилежно учиться и не поднимать глаз.

Над ним смеются. Мальчики за соседними столами переглядываются, ухмыляются, толкают его парту.

— Эй, Веласкес, — говорит рыжий с веснушками. — Говорят, твоя мать была дикаркой. Правда?

Леон молчит. Если ответить, они не остановятся. Если промолчать — они тоже не остановятся. Но молчать легче.

— Грязная, — говорит другой. — Я слышал. И твой отец был таким же. Ты весь в них.

Леон поднимает голову. В его глазах ничего не отражается. Только пустота, которая становится его защитой.

— Моя мать умерла, — говорит он ровно. — Когда я был маленьким.

— И что? — усмехается рыжий. — Это не отменяет того, что она была чужой.

Кто-то смеётся. Кто-то смотрит с любопытством. Учитель пишет на доске, не оборачиваясь.

Леон опускает глаза. Его руки дрожат. Он сжимает механическое перо так сильно, что оно почти ломается. Он не плачет. Он никогда не плачет.

«Леон».

Голос. Тихий, нежный, похожий на шёпот, который он слышит иногда в тишине. Он поднимает голову, оглядывается. Никого.

Он слышит его второй раз за день. Каждый раз, когда становится особенно тяжело, он слышит своё имя, и ему кажется, что это голос матери.

Он выходит во двор, садится на скамейку под старым дубом и достаёт книгу. Одну из книг отца, которую успел забрать из дома. Он читает о Завесе, о снах, о том, как можно проникнуть в мир мёртвых и вернуть того, кто ушёл.

Он не знает, возможно ли это — в книге сказано «теория», и еще «предположительно». Но он предпочитает пропускать эти слова. Продолжает читать. Запоминает и сравнивает.

Университет. Он уже взрослый, но ничего не изменилось. Он по-прежнему замкнутый и слишком серьёзный для своих лет. Много читает. Его работы вызывают восхищение у профессоров. И зависть у сокурсников. «Конечно, — шепчутся за его спиной. — Он ведь сын того самого Веласкеса. Отец небось ему оставил свои записи, а этот узкоглазый выскочка теперь пользуется».

Он учится. Никто не видит того, что много часов он проводит в библиотеке. Он ищет. И каждый раз, когда он закрывает глаза, он слышит голос, который зовёт его по имени.

«Леон».

Он не знает, кто это. Он не знает, откуда этот голос. Но он знает, что если он перестанет его слышать, он потеряет что-то важное.

Над ним смеются. Над ним издеваются. Но он не слышит никого вокруг. Только голос, который зовёт его, и обещает, что однажды найдется способ вернуть её.

«Леон».

Он поднимает голову. Вокруг никого. Библиотека пуста и темна, и лампа горит только за тем столом, где он работает.

«Я не отступлю, мама»

«Леон».

Глава 24

— Я пойду за ним, — сказала Милица.

— Нет.

Каспар Лихт впервые за все свое призрачное существование позабыл о Канте и был настроен весьма решительно.

— Я войду в его сон. Можно попытаться вывести Леона, вернуть его.

— Вы не понимаете, что говорите, — призрачное лицо Каспара стало бледнеть, сделалось почти белым, и в глазах мелькнул страх. — Войти в сон, в который вторгся Ндоло, — это не то же самое, что войти в обычный сон. Это ловушка. Он только и поджидает вас. Он будет использовать ваши страхи, ваши сомнения, вашу любовь — всё, что у вас есть. Вы можете застрять там навсегда. Вы можете никогда не вернуться. И не поможете уже никому. Милица, одумайтесь!

— Но я не могу сидеть здесь и ждать, пока он умрёт!

— Он не умрёт. Он просто останется там. Навсегда. Будет призраком сна… Знаете, фройляйн, я тоже поначалу был растерян, когда оказался в таком положении. Но потом осознал все его преимущества и…

— Герр Лихт, — прошипела Милица, — замолчите! Или я найду способ, чтобы вы осознали все минусы вашего положения!

Каспар осуждающе посмотрел на неё. И вздохнул.

— Вы не сможете сделать это одна, — сказал он. — Вам нужен якорь. Тот, кто будет держать вас в реальности. Назовите мне хоть одного некроманта, который осилит подобное! Учитывая, что это не сон, а проклятие! Милица, это безумие.

— А вы не знаете, случайно… — робко начала Милица. — Герр профессор ведь занимался ко всему прочему и нашей экзистенциальной случайностью. И его особенностями…

Каспар фыркнул. Но Милица отмахнулась:

— А что если… помните, что Леон говорил о Пикселе?

— Его предположения, — наставительно произнес призрак-философ. — Предположения, фройляйн. Вы знаете, что такое «предположение»?

И Каспар замолчал. Его призрачные пальцы дрожали — как всегда, когда он думал, что никто не видит.

— Пиксель, — повторил он. — Кот, который открывает порталы, когда ему вздумается. Кот, который легализован как «экзистенциальная случайность». Кот, который сейчас, кстати, где-то бродит. Да, герр Веласкес предполагал его умение быть «якорем»… но…

Милица подняла голову. Она посмотрела вокруг. В лаборантской было тихо. Пиксель последние несколько часов, после того, как похвастался новым зомби-мышкой, созданной самостоятельно, открыл портал и исчез. Его нигде не было.

— А вы не знаете, где он? — спросила Милица.

— Я не знаю, — пробурчал Каспар. Он был раздосадован, что не первым додумался до возможности использования несносного кота для путешествия в сон-проклятие. А ведь это действительно могло сработать! — Я не слежу за котом. Это ниже моего достоинства.

— Я должна попытаться, — твердо сказала девушка. — Но где Ида вы ведь знаете? Позовите ее, пожалуйста.

Милица сидела, закрыв глаза. Ила стояла рядом, держала в руках сферу с развалившемся у синего гриба Пикселем, порывалась сказать и замолкала, так и не издав ни звука. Мышка-зомби сидела на грибе, как маленький серый наездник, и её чёрные бусинки глаз смотрели в пространство с тем особенным вниманием, которое бывает только у зомби.

Каспар стоял у двери, скрестив руки на груди. Его призрачное лицо было напряжённым.

— Вы уверены, что хотите сделать это? — спросил он. — Вы видели его сон. Вы знаете, что там. Ндоло охотится. И вы… так рискуете.

— Я знаю, — резко ответила Милица. — Это не новость. Но нам нужно узнать, что Леону сказала Завеса. И другого способа нет.

— Если вы застрянете там, я не смогу вас вытащить. А Пиксель, конечно, сильный якорь, но даже он не всемогущ. И непредсказуем.

— Пиксель — экзистенциальная случайность, — сказала Милица, и в голосе её послышалась улыбка. Она всегда улыбалась, когда вспоминала о рыжем коте. — А случайности частенько нарушают правила. Ида, позови его.

Каспар хотел возразить, но промолчал. Он смотрел на девочек, переводил недовольный взгляд с одной на другую.

— Я буду здесь, — сказал он. — Если что-то пойдёт не так, я попытаюсь вас вернуть. Но обещать не могу.