Но сегодня его любимый человек не двигался, не говорил. Он лежал на диване в лаборантской, и от него веяло серым холодом того места, куда нельзя было ходить. Пиксель знал этот запах. И не любил. И не хотел в Завесу.

Пиксель зевнул, показав розовый язык и острые клыки. Ему было немного скучно. Он открыл портал. Недалеко, всего лишь на последний этаж Академии. И впрыгнул в небольшое окошко, прошёл по столу, перешагнул через банку с порошком, которую кто-то забыл убрать, спрыгнул на пол. Чердак. Тайное место.

Он знал, куда идёт.

На чердаке было тихо. Только шуршание. Но шуршание было приятным. Еще там всегда пахло пылью и мышками. И еще здесь как нельзя было уютно и полутемно. Поэтом кот часто открывал сюда портал. Пиксель не знал, как он это делал. Он просто знал, что если он захочет быть где-то, он может туда попасть. Как будто мир был просто дверью, которую нужно было толкнуть.

Но сегодня размышлять было некогда. Он пришел за другим. И особенно принюхивался к знакомому и желанному запаху.

Он учуял их сразу. Маленькие, тёплые, быстрые, с тонкими хвостами и испуганными сердечками. Они прятались в углах, за ящиками, в щелях, где стены встречались с полом. Он мог бы их поймать. Мог бы поиграть с ними. Но сегодня он не хотел играть.

Он хотел мышку.

Искомое лежало за старым ящиком, на боку, и не двигалось. Мышка. Холодная, неподвижная, со взъерошенной шерсткой, и от неё не пахло страхом. Мышка была мёртвой.

Пиксель подошёл ближе, тронул её лапой. И конечно мышь не шевельнулась. Кот наклонил голову, посмотрел на неё внимательно.

Мышь была маленькая, серенькая, с длинным хвостом и крошечными розовыми лапками.

На факультете Анима студенты практиковались так: они брали тело. Потом вдыхали в него энергию. Энергия эта была неприятная на вкус и щипала язык, когда Пиксель пробовал облачка и сгустки на вкус. А потом они что-то чертили и иногда шептали. Это была самая проблемная часть, потому что шептать Пиксель не умел, а чертить не любил.

Но у него было кое-что другое — что-то, о чем никто не знал, а сам Пиксель объяснять не хотел. Он умел открывать порталы. И еще умел чувствовать, где кончается один мир и начинается другой.

Он лег рядом с мышкой. Облизал ее и закрыл глаза.

Он думал о мышке. О том, как она двигалась, когда была живой. О том, как её сердце билось, когда она бегала. О том, как она пахла — мышкой и пылью, как сам чердак. Он думал о том, как сделать так, чтобы она снова двигалась, чтобы она снова была — не как раньше, но как что-то новое.

Он открыл глаза.

Мышка не двигалась.

Пиксель нахмурился. Он вообще-то не умел хмуриться, но он попытался. Он подумал ещё раз. Сильнее. Представил, как мышка встаёт на задние лапы, как она смотрит на него, как она идёт за ним, как она…

Мышка дёрнулась.

Сначала лежала неподвижно, и Пиксель чувствовал, что она не живая, но потом ее лапа шевельнулась еще раз. Потом хвостик. Мышка двигалась. Она поднялась на задние лапы, вытянула передние лапки, как будто просила что-то. И смотрела на Пикселя пустыми преданными глазами. Она была. Пусть не живой, но она была. Ну и что, что не живой.

Пиксель смотрел на мышку, и внутри него разливалось что-то тёплое и странное. Он сделал это. Он создал её. Не как люди — с книгами и заклинаниями. А по-своему. Как он открывал порталы. Как он чувствовал миры. Он просто сделал это.

Он взял мышку в зубы. Осторожно, нежно, как будто она была котёнком. Мышка не сопротивлялась.

И Пиксель понёс её в лаборантскую.

Он гордо шёл по коридорам, высоко подняв голову, с мышкой в зубах. Он хотел показать её Леону. Он хотел, чтобы Леон увидел, что Пиксель тоже умеет создавать. Что он не просто кот. И тоже может делать что-то важное.

А если Леон не будет шевелиться, то можно оживить его как мышку.

Пиксель был доволен.

Глава 23

Пахнет пылью, старой древесиной и сухими травами, которые висят пучками под самой крышей. Солнечные лучи пробиваются сквозь щели в черепице, рисуя на полу золотые полосы, в которых танцуют пылинки.

В углу, на старом сундуке, сидит мальчик.

Ему лет десять. Тёмные волосы — чёрные, как вороново крыло — то и дело падают на лоб, и он отбрасывает их нетерпеливым движением руки. Он читает. Книга старая, с потёртым кожаным переплётом, распадается на две неравные части, и чтобы читать было удобно нужно поддерживать обе части обложки. За столом было бы удобнее, но на чердаке стола нет.

Мальчик водит пальцем по строкам, шевеля губами, как будто пробует слова на вкус.

Леон.

Мальчик поднимает голову, услышав свое имя. И снова возвращается к книге. Это обман, морок. Никто не будет его звать — некому. Отец вернется… наверное, когда-нибудь вернется. А тетка приглядывает за ним только на словах. Ей важно жить в большом доме. Важно положение и деньги, которые отец не считает. А ребенок ей только мешает.

Он переворачивает страницу, и в тот же момент снизу, с первого этажа, доносится голос. Громкий, уверенный, с хрипотцой, которая была скорее привычкой, чем возрастом.

— Леон! Ты опять на чердаке! Спускайся, я уезжаю!

Мальчик вздрагивает, закрывает книгу и быстро, почти крадучись, спускается по лестнице. В холле его встречает отец. Ботред Веласкес стоит у двери в дорожном плаще, натягивает перчатки. Он пахнет табаком и дорогим одеколоном, и всем своим видом показывает, что он здесь — проездом.

— Я уезжаю, — говорит он, не глядя на сына. — Ты остаёшься с тётей Маргаритой. Не скучай. И учись прилежно.

Он произносит привычный набор указаний даже не задумываясь.

— Да, папа, — говорит мальчик. Голос его тихий, почти беззвучный.

Ботред подходит к нему, кладёт руку на плечо — тяжело, небрежно.

— Ты станешь великим некромантом, — говорит он. — Я знаю. Но для этого нужно учиться. И не прятаться на чердаке.

— Да, папа.

— Хорошо. Я привезу тебе что-нибудь. Книгу или артефакт.

Он улыбается — широко, ярко, как всегда, когда говорит о подарках, которые никогда не привозит. Потом он выходит за дверь, не оборачиваясь.

Леон стоит в холле и смотрит на закрытую дверь. Он не плачет. Он никогда не плачет. Он просто стоит.

Потом он поднимается на чердак, садится на сундук и открывает книгу. Буквы и знаки сливаются в одну сплошную строку. Он смотрит в стену, опускает книгу на пол и сам сползает в угол между стеной и сундуком. Ему нужно опереться хоть на что-то.

Через три дня дом наполняется гостями. Внизу смеются, звенят бокалы, звучит музыка. Тётя Марта сияет, принимая комплименты, рассказывая о том, каким успешным стал её брат, как много он путешествует, какую славу приносит их семье.

Леон сидит на чердаке. Он слышит голоса, но они приглушённые, как будто доносятся из другого мира. Он читает книгу. В ней говорится о Завесе, о том, как души застревают между мирами, о том, как их можно вернуть. О том, как можно оживить мёртвого.

Его мать умерла, когда он был совсем маленьким. Он помнит её лицо смутно — нежное, с узкими глазами, которые смотрели на него, как никто никогда не смотрел. Все, чего он хочет — вернуть её. И все. Это ведь такая малость. Он хочет, чтобы она снова была здесь, рядом, и чтобы он мог сказать ей всё, что не может сказать отцу. И еще хочет, чтобы она могла улыбнуться ему.

Он знает, что это почти невозможно. Но он упрямо ищет способ. Он читает, запоминает, пробует. И каждый раз, когда он слышит внизу смех гостей, он закрывает глаза и представляет, что там, среди них, стоит его мать.

Когда отец уезжает, он говорит Леону: «Я вернусь через несколько месяцев, это последняя экспедиция, хватит уже». Леон кивает. Он знает, что отец врет. Он уедет еще раз. И еще. Отец всегда так говорит, но всегда уезжает.

Сон меняется.

Леон стоит в холле, а тётя Марго читает письмо. Её лицо бледное, она плачет, а Леон нет. Он просто стоит и слушает, как она причитает о том, как теперь жить, как содержать дом, и за что ей этот ребенок. «Ребёнок» — это он. И он знает: раздражение, вот что она испытывает, глядя на него. Пока брат был жив, это хотя бы было не настолько явно. А теперь можно не скрывать.