— Что ж, фрау Адан, — сказал Кроу. — Вот некромант, которого вы хотели видеть.

Лицо жрицы не изменилось, но пальцы ее с силой сжали край рубахи, больше похожей на грубое рубище.

— Я опоздала, — сказала жрица. — Я опоздала. Ндоло нашел его первым.

Глава 21

— Я Адан, жрица великого бога, — сообщила вошедшая.

Черная женщина сидела у стола и раскачивалась, как неваляшка.

— А теперь я никто. И останусь никем, пока великому богу не надоест играть. Ндоло — хранитель снов, и великий игрок, — сказала она. — Тот, кто отличает сны живых от снов мёртвых. Без него всё смешивается. Сны становятся явью, явь становится сном. И те, кто связан с этим, несут проклятие.

— Проклятие, которое на Леоне, — спросила Милица. — А как его снять?

— Много лет назад один белый пришел в племя, которое чтит Ндоло. Он хотел изучать наши ритуалы. Он показал нам много удивительного: он воскресил мертвых, он создал птару — призрака. И еще он хотел стать своим для тех, кто живет во сне. Но сны Ндоло не принимали его. Мой народ все равно дал ему все, что он попросил. А белый гость жаждал посмотреть святилище. Жрец сказал: нет. Сны нельзя беспокоить. Но белый человек не послушал. И теперь Ндоло мстит. Потому что часть договора попала к белому пришельцу. И он увез ее на белый континент. А когда он ушел в мир, где обитают мертвые, так и не вернув взятое, Ндоло отправил проклятие в мир, дальше.

— Леон не брал ничего. Почему он? — тихо сказала Милица. — Он даже не родлся, конда это случилось.

— Ндоло не видит разницы, — сказала Адау. — Проклятая кровь для него важнее. Отец оскорбил бога, а теперь его сын должен вернуть все долги. И его сын. И дальше, пока Ндоло не насытится их снами и их ужасом. Но я тоже проклята. Я не могу вернуться домой, пока не найду того, кто забрал договор Ндоло и не верну этот свиток в святилище. Я искала. Долго искала. Вор не сидел на месте. Стоило найти его, напасть на его след — и убедиться, что опять все направно. Теперь я нашла наконец. Но слишком поздно.

Она посмотрела на Леона, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на безумную радость. И улыбка так же мимолетно оскалила ее черное морщинистое лицо.

— Что значит «поздно»? Он… он не вернется? — спросил Каспар. Все же он был призраком и мог себе позволить задавать вопросы, которые никто из здравствующих и пребывающих на земле не мог озвучить.

— Ндоло мстит. Он заманил проклятого наследника в ловушку. Он наиграется и убьет свою жертву.

— Что нужно сделать? Как все исправить? — резко спросила Милица. Слезы у нее высохли, голос стал решительным и сердитым.

— Я не могу войти в его сон. Ндоло лишил меня этого права.

— Хватит болтать. Вы не можете, но я-то могу! Что нужно сделать?

— Считаешь себя великой жрицей? Хочешь покорить божественный сон? — оскалилась жрица.

— Что нужно делать? — повторила Милица.

— Смотреть, как он умирает, — закаркала жрица. Взгляд у нее стал совсем безумный. Милица с ненавистью смотрела на старуху.

— Я с бОльшим удовольствием посмотрю, как ты мучаешься от вечной жизни, — прошипела девушка.

Жрица смеялась беззвучно и от этого становилось страшно даже призраку.

— Что ты отдашь за него? — спросила она наконец, закончив захлебываться собственной радостью.

Милица презрительно посмотрела на говорившую.

— Я не собираюсь торговаться. Ты пришла сюда сама, ты искала его сама. Зачем искала?

— Вернуть договор, белая куту. Ты молода, ты сильна, — заскулила старуха. — Верни договор, и Ндоло успокоится. И может быть, он простит. И его, и меня. Я стара, белая куту, я хочу уйти к моему богу и служить ему во снах. А ты будешь великой. Только верни Ндоло договор.

— А зачем тебе его сны?

— Он знает. Он видел. Пусть вернет.

— Что? — спросила Милица. — Что он знает? Говори ты уже ясно!

Адан подошла к дивану, на котором спал Леон, остановилась у изголовья.

— Спроси его, где договор. Он знает, он видел.

— Что он знает? — не выдержал Кроу. — Мадам, мальчик был слишком мал, когда его отец скончался. Да и произошло это… если мне не изменяет память… ну да, в экспедиции, в Эфиопии.

— Знает, знает, — ухмылялась старуха. — Он был там, он говорил с вором. Пусть отдаст.

Профессора, так и стоявшие рядом, наконец-то отмерли. Диалог переходил в уже совершенно дикую плоскость. Одно только было вполне определенно: добиться хоть какой-то ясности будет сложно. Полубезумная старуха. Полубезумный мстительный божок… Марта Свон и Эдвард Кроу переглянулись.

— Милейшая, — начала было фрау Свон. И осеклась. Старуха, скалясь, смотрела ей прямо в глаза. В душу.

— Он не был виноват. Он не был тебе предназначен. Но ты уже проклята. Месть — маленькое удовольствие, но большое проклятие. Он придет.

К чести фрау Свон, овладела она собой быстро. И не стала отрицать, возмущаться и всячески изображать обиду. Марта повернулась к Кроу.

— Вы думаете о том же, о чем и я? — спросила Свон.

Кроу кивнул.

— Неужели он решился? — пробормотала она, глядя на спящего некроманта. — Есть способ узнать.

— Если вы хотите выяснить, был ли герр Веласкес в Завесе, — напыщенно вмешался Каспар, — то знайте: был.

В комнате зависла тишина. Завеса… Страх любого некроманта. Ибо Завеса — это не место. Это голод.

Она не ждёт тебя. Она не знает, что ты есть. Но когда ты входишь в неё, она узнаёт. Сначала — твоё тепло. И тепло утекает неумолимо, как вода сквозь пальцы. Потом — твою память. Ты забываешь, как пахнет дождь, как звучит смех, как выглядит лицо того, кого ты любишь. А потом — ты забываешь, что забываешь.

Она цепляется за тебя. За твою кожу, за твои мысли, за твой голос, который ты слышишь в себе.

Но она может и отпустить. И если ты возвращаешься, ты приносишь с собой нечто. То или тех, что караулят выход обратно, в жизнь. Потому что сами не могут вернуться и найти.

Войти в Завесу — значит принять, что ты можешь не вернуться. Или вернуться, но уже не таким. Этика? Это слово для живых. Для мёртвых — только тишина. И для тех, кто вторгается в неё без причины, вне закона. Эти безумцы просто платят свою цену. И эта цена всегда выше.

— Я пойду, — сказала Милица спокойно.

— Кто вас пустит, фройляйн, — презрительно заметила Марта. — Ваше самомнение…

— Мое самомнение в нужном месте, профессор. И я понимаю, что до уровня профессора мне далеко, и Завеса просто сожрет меня. Я не самоубийца. Я пойду в его сон. Если Леон был в завесе и получил знак от отца, я это узнаю. А может быть и больше.

— Фройляйн Милица, сон конечно не Завеса. Но и сон — чужой сон, тем более такой — опасное место.

Декан Кроу хотел бы много сказать еще, много очевидных вещей. Только не успел.

В коридоре кто-то — по голосу Ида — испуганно вскрикнул. Ида никогда не была испуганной. Она была веселой, грустной, живой, дружелюбной и иногда чересчур навязчивой, но испуганной ее не видели еще ни разу.

Каспар высунулся сквозь стену в коридор и тут же втянулся обратно. Он тоже стал выглядеть испуганным.

Единственный, кто был доволен произведенным эффектом оказался входящий в лаборантскую Пиксель.

Глава 22

Пиксель не любил разговоры. Гораздо больше он любил, когда Леон брал его на руки.

Он вообще любил Леона. И вовсе не за то, что Леон позволял охотиться за своей порцией в столовой. И еще признавал за котом право это делать. Пиксель просто любил.

И кстати, он был умным котом. Не совсем котом, строго говоря, но в виде кота. Это уже многое решало.

Пиксель ушёл, когда явилась черная старуха. Она неприятно пахла проклятием и злобным хохотом своего божка. Открыл портал, как только почувствовал ее присутствие.

Пиксель не любил споры, сейчас явно должен был начаться спор. Громкий и бессмысленный, как шипение пара из трубы, которую забыли закрыть. Пиксель любил тишину. Любил, когда в библиотеке было тепло, а его любимый человек сидел неподвижно и позволял ему лежать на коленях, пока кто-то — обычно тот, кто пах старым пергаментом, — говорил что-то монотонное, и звук этот был как мурлыканье, только человеческое.