Каспар не двигался, не парил, как обычно. Он замер неподвижно, прислонившись к стене, и его руки были скрещены на груди. В зелёном свете ламп его лицо казалось точно вырезанным из старого мрамора — бледное, холодное, но живое, насколько может быть живым призрак.

— Вы не спите, — констатировал очевидность Каспар.

— Вы тоже, — ответил Леон. Он решил пройти мимо, не останавливаясь.

Каспар не двинулся с места, когда молодой профессор проследовал по коридору мимо. Но его голос догнал Леона:

— Вы идёте в Завесу.

Опять констатация.

Леон остановился. Не обернулся.

— Откуда вы знаете?

— Я призрак, герр Веласкес. Я чувствую решения, которые принимают живые, особенно когда они идут против всех правил. Вы собрали артефакты. Вы не спите уже две ночи. Вы оделись так, как будто собираетесь на войну. А сейчас вы ругаетесь и намерены попробовать убедить меня, что это требуется для подготовки к утренней лекции.

Леон повернулся. Его лицо было слишком спокойным и почти безразличным. Он смотрел на Каспара. Препятствие, которое неожиданно возникло.

— Я спал сегодня.

— То, что вы, мой юный коллега, прилегли на пару часов — не называется «спать». Зря. Вы ведь действительно идете в Завесу…

— Я должен, герр Лихт. Вы знаете, куда я иду, значит, знаете и почему.

— Я знаю, что вы хотите пойти, — сказал Каспар. — Но я не уверен, что вы должны. Давайте подумаем, герр Веласкес. Вы нарушаете баланс. Завеса — это не просто пространство между жизнью и смертью. Это граница. И если вы пересекаете её снова и снова, вы не просто открываете дверь. Вы разрушаете стену, которая отделяет нас от того, что должно оставаться нетронутым.

— Вы говорите о правилах, — сказал Леон. — Как всегда. Но вы забываете, что правила созданы для того, чтобы их нарушать, когда они мешают жить.

— О, я не говорю о правилах. Я говорю об этике, — Каспар шагнул ближе. Его призрачное тело стало более плотным, более осязаемым. — Завеса — это не просто место. Это система. И у неё есть свои законы. Если вы входите в неё без надобности, вы нарушаете естественный порядок. Вы становитесь не просто исследователем. Вы становитесь нарушителем.

— Я выполняю волю отца, — сказал Леон. — Я спасаю себя. Это не «без надобности».

— Ваш отец застрял там, — Каспар понизил голос до почти шёпота. — Возможно, не по своей воле. Но факт остаётся фактом: он там не потому, что вы его туда отправили. Он там потому, что он сам принял решение, которое привело его туда. Вы не можете спасти того, кто не хочет быть спасённым. И вы не можете взять на себя ответственность за чужую судьбу.

— Я не беру на себя ответственность. Я иду туда, чтобы понять, как снять проклятие.

— Но вы не знаете, что там. Вы не знаете, что это за голос, который вы слышите во сне. Может быть, это голос вашего отца. А может быть, это ловушка. Морок, который принял его облик, чтобы заманить вас в Завесу. Вы готовы рискнуть своей жизнью ради того, что может оказаться просто иллюзией?

Леон смотрел на Каспара долго. В зелёном свете его лицо казалось высеченным из камня.

— Я готов рискнуть. Потому что если я не пойду, я никогда не узнаю правду. И я никогда не избавлюсь от того, что меня преследует.

— И вы готовы оставить Милицу? — спросил Каспар. — Вы готовы сказать ей, что уходите, и не сказать, куда?

Леон опустил голову. Он сжал трость сильнее, чем нужно было.

— Я оставлю записку.

— Записку, — Каспар усмехнулся. — Вы думаете, записка — это оправдание? Нет, герр Веласкес. Вы глупы, если так думаете. Но вы абсолютно точно не глупы, коллега… А значит, это попытка избежать ответственности. Вы должны сказать ей лично, если уж решили идти.

— Если я скажу ей лично, она попытается остановить меня, — сказал Леон. — Или пойти со мной. Я не могу допустить, чтобы она пострадала из-за меня.

— Поэтому вы оставляете ей записку. И идёте в одиночку. Вы думаете, это делает вас героем?

— Я не пытаюсь быть героем, — сказал Леон. — Я пытаюсь выжить.

Каспар молчал. Его призрачные пальцы дрожали — это иногда происходило. Особенно в те моменты, когда он думал, что никто не видит.

— Вы знаете, что Завеса требует плату, — сказал он. — Не за вход. За выход. Если вы пойдёте туда, вы не сможете просто вернуться. Вы что-то оставите там. Вы уже оставили что-то. Часть себя. Часть своей памяти. Вы помните, как впервые вошли в Завесу?

Леон не ответил. Он смотрел в темноту, где стены расходились в стороны, открывая путь вниз.

— Я помню, — тихо сказал он. — Я был ребёнком. Отец держал меня за руку. Мы шли в сером пространстве, и я смотрел на это место, на тени, которые не были тенями. Отец сказал: «Запомни это, сын. Ты должен знать, что там, за пределами жизни, есть только тишина. И она не всегда будет доброй». Я до сих пор не знаю, что он имел в виду. Но я думаю, он тогда говорил не о Завесе. Он говорил о том, что будет после.

Каспар смотрел на него, и его лицо было печальным.

— Вы готовы встретиться с ним снова?

— Да, — сказал Леон. — Я готов. Потому что я должен узнать правду. И только он может сказать мне её.

Он повернулся и пошёл дальше. Каспар смотрел ему вслед.

— Вы все же уходите? Но, коллега… вы вернётесь? Надеюсь, вернетесь.

Леон не обернулся.

Он спускался вниз по лестнице, и трость стучала по камню — удар, пауза, удар. За спиной оставался свет, впереди — только тень.

* * *

Вас когда-нибудь пытались довести до нервного срыва? Амалия делает очень успешно, особенно — с некромантом.

Приглашаю вас в книгу Людмилы Коптевой «Некромант: испытание блондинкой» https:// /books/view/69112

Глава 14

Старый подвал находился глубоко под Северной башней. Туда не доходил свет эфирных ламп, а своих ламп там не зажигали. В это место редко спускались даже призраки.

Леон шёл по узкой каменной лестнице, и с каждым шагом воздух становился плотнее, холоднее, тяжелее. Он чувствовал его, как привкус старой меди на языке.

Дверь в конце коридора была старой, дубовой, обитой почерневшим железом. Она не запиралась. Её вообще не нужно было запирать — добровольно сюда спускались только преподаватели, и то, когда их подталкивала к этому необходимость. И все исследования тщательно согласовывались, и вся необходимость подойти к этой двери была обоснована.

Запах сырости, плесени и чего-то ещё, чему Леон не мог найти названия, заполнял пространство.

Леон толкнул дверь.

Внутри было пусто. Комната, когда-то служившая ритуальным залом, теперь казалась заброшенной. На стенах с трудом угадывались остатки старых рун — выцветших, стёртых, почти невидимых. В центре пола темнел круг, вырезанный в камне. Явно не пентаграмма. Что-то иное, странное. Леон не знал, что это, но чувствовал, что это должно быть именно здесь и именно таким.

Он шагнул в круг.

Мир качнулся.

Как будто он сделал шаг вперёд, а пол ушёл из-под ног.

На мгновение Леону показалось, что он падает, но нет — он просто оказался в другом месте. В серости. Холоде. В пустоте.

Завеса.

Он стоял посреди пространства, где не было ни верха, ни низа, ни потолка, ни пола. И вокруг ничего не было тоже.

Только серый туман, который колыхался, как вода, и воздух, который пах дождём и сухой пылью одновременно. Леон знал этот запах — помнил его с детства, с того раза, когда отец держал его за руку и вел в Завесу. «Запомни это, запомни. Ты должен знать, что там, за пределами жизни, есть только тишина».

Теперь тишины не было.

Серая дымка дышала.

Сначала Леон подумал, что это просто ветер. Но ветра не было. Воздух стоял, был неподвижным, тяжёлым, и всё же воздух двигался — сквозь него. Он чувствовал, как дыхание Завесы проходит сквозь лёгкие, оставляя в них что-то холодное и липкое, которое не выходило обратно.