Оля, полуприкрыв глаза, уткнувшись подбородком в мягкий, влажный от снега воротник, стала вспоминать, как четыре года назад, так еще недавно, ездила из своей деревни в поселковую восьмилетку — осенью, зимой, весной, туда и обратно. Училась она во второй смене, и после полудня, когда ехала в школу, ей обыкновенно приходилось стоять в проходе или возле шофера. Зато на обратном пути вечером автобус шел почти пустой, и Оля, продрогнув вся на обочине дороги в ожидании автобуса, вот так же устраивалась на сиденье, непременно у стенки, медленно согревалась и, случалось, засыпала. Ребята, которые ездили вместе с ней, будили: «Оля, нам выходить». И она, сонно щурясь, заранее съеживаясь оттого, что сейчас надо опять на холод, в ночную, уже жутковатую пустынность полей и лугов, вставала с кресла, волоча за собой по сиденью заношенный портфель…
Оля широко распахнула глаза и поводила ладонью по запотевшему стеклу. Она стала вглядываться в темноту за краем дороги, совсем уж ночную, глухую, загадочную. Смутными тенями передвигались там осыпанные снегом ели. Оля ловила их неясные очертания, слушала шум автобуса и глухие мужские голоса где-то за спиной и постепенно задремывала…
— …Ишь, как сладко уснула. И будить жалко. Оля, мы приехали, поднимайся…
Оля открыла глаза. Автобус стоял и был необычно тих и пуст. По салону гулял сырой, пресно пахнущий снегом ветер, под потолком светились продолговатые лампочки. Перед ней топтались Алексей Капитонович и Таисья Павловна, и на лицах их было одинаковое выражение доброты и сочувствия.
Номера в гостинице были двухместные, жаркие, с кремовыми занавесками на окнах и низкими деревянными кроватями. Как родители Юры ни уговаривали администратора поселить Олю с ними вместе — «Можно ведь раскладушку поставить», — все же ее прописали в другую комнату, где была уже одна гостья — плечистая, как парень, девушка с обветренным широконьким лицом. Она стояла у окна и смотрела, как новенькая раздевается, вешает шубку в шкаф, снимает усыпанную мелкими капельками шапочку, отряхивает ее и привычным, красивым движением откидывает за спину свои смоляные текучие волосы.
— На присягу? — спросила она, доброжелательно глядя прохладно-голубыми, острыми, как льдинки, глазами.
— Да. А вы?
— Тоже. Здесь, считай, чуть не все на присягу. Я недавно ужинала, гляжу — сплошь пожилые пары, родительские. Ну, и сестры есть, невесты. А ты кто?
Оля смущенно замедлила с ответом, сделав вид, что у нее заела «молния» на сапоге.
— Неужто поломалась? И у меня они то и дело ломаются. — Девушка отделилась от подоконника и шагнула к Оле. — Давай помогу…
— Да нет, пустяки. — Оля расстегнула «молнию», голенище сапога вяло распалось, и она вытащила из него ногу в теплом шерстяном носке. — Тесны просто. — Оля потянула вниз металлический язычок «молнии» на другом сапоге. — Фу, как здесь топят!
— По-зимнему. А зимы-то, считай, и нет. Я вон фортки открыла, а то дышать нечем. — Девушка отошла от Оли и села на свою кровать, по-мальчишески свободно расставив крупные сильные ноги, обтянутые джинсами. — А у меня брат служит здесь. Я к нему приехала.
Оля присела на кровать напротив, помолчала и осторожно спросила:
— А родителей у вас что — нет?
— Ну, как же не быть. Есть. Они вдвоем на телятнике работают. Больше там, на телятнике, никого нет, так что им и на день не оторваться. А я зимой посвободней. Трактор под навес, да и поехала. — Девушка улыбнулась и совсем по-мужски уперлась крупными ладонями в колени. — А что это я все про себя рассказываю, а тебя ни о чем не спрошу? Ты первый раз на присяге?
— Первый.
— И я. Интересно, как она проводится. Ну, завтра увидим…
Они поговорили еще полчаса, и Оля узнала, что ее новую знакомую зовут Гелей, работает она трактористкой в колхозе и на Новый год выходит замуж за бригадного агронома, который давно уж «обхаживает» ее.
— Ну, я нынче согласилась, — сказала Геля, на миг прикрыв выгоревшими ресницами свои глаза-льдинки… — А ты, значит, будешь своего ждать? — спросила она таким тоном, словно уверена в этом и просто уж уточняет. — Ждать не просто, у нас иные и не дождались…
— Своего? — растерялась Оля: она еще не думала об этом.
— Само собой, — энергично подтвердила Геля. — Раз на присягу приехала, значит, невеста, значит, ждать будешь. Я так это понимаю.
— Знаешь, — начала Оля, впервые догадываясь, что и приглашение поехать на присягу, и согласие ее значат нечто большее, чем она думает, нечто вроде ее присяги перед Юрой, перед родителями Юры. — Мы ведь просто дружим…
Она не успела договорить: в дверь постучали и вошел Алексей Капитонович, оживленный, в черной паре и неумело толсто завязанном галстуке.
— Здравствуйте, — церемонно поклонился он Геле и перевел взгляд на Олю. — Пойдем чай пить. И вы пойдемте, — повернулся он к Геле. — У нас там хорошая компания подобралась: мы да еще родители, их Володя дружит с нашим. Отцу с матерью про Юру написал: мол, хороший парень, наши койки рядом… Мой Юрка в самом деле добрый парень… Так пойдемте…
— Это можно… Я сейчас. — Геля поднялась с кровати, прошла к тумбочке и склонилась там над своей сумкой. — У меня конфеты хорошие есть, в сельмаге купила.
— Да у нас все найдется, я запасливый, — замахал руками Алексей Капитонович. — Я в поездках привык брать с собой заварку, конфеты, печенье. Бывает: приедешь поздно, столовые, рестораны позакрыты, ну, хоть чаек себе соорудишь…
Пока он говорил, Геля нашла пакет с конфетами и подошла к ним.
В номере, снятом Староверовыми, действительно были еще двое: полноватый лысый мужчина и женщина средних лет, с небольшими строгими глазами, похожая на учительницу. На столе, среди тарелок с печеньем и конфетами возвышались два чайника — большой и заварной. Мужчина, увидев девушек, засуетился, стал знакомиться и назвался Валентином Викентьевичем. Жена его лишь сдержанно поздоровалась.
— А вот попробуйте чай по моему рецепту, с ликером, — предложил Валентин Викентьевич, игриво подмигивая. — Между прочим, и вкусно, и согревает.
— Можно и с чаем, — ответила Геля и посмотрела на Олю, та кивнула. — Я нынче весной в поле завязла, да под снег еще попала. Так механизаторы меня чаем с водкой отогревали…
Валентин Викентьевич влил зеленого тягучего ликера в стаканы с чаем и протянул их девушкам:
— Угощайтесь.
А сам, довольно посмеиваясь, так и уставился на девчат своими живыми, кругленькими глазками.
Оля подумала, что в свое время этот человек любил, наверно, поухаживать, да и теперь еще не прочь. Интересно, в кого их Володя — в отца или мать? Он друг Юры, а Юра парень серьезный…
Она пригубила свой чай: теплый, с винным привкусом, отдавал мятой.
— Ничего, пить можно, — сказала Геля.
— А я что говорил… — Валентин Викентьевич, довольный, потер пухленькие ладошки.
Мужчины отошли к форточке и закурили. Женщины продолжали говорить, и теперь рассказывала Таисья Павловна — о том, как сложно нынче быть экономистом на предприятии, а мама Володи сочувственно кивала ей и подтверждала: «Нынче везде, я вижу, не просто. Вот и начальную школу взять…» Неожиданно Оля услышала, как Валентин Викентьевич сказал: «Хороша». Обернувшись, она встретила его внимательный, чуть завистливый взгляд и смекнула, что мужчины говорят о ней. Олю так всю и обдало банной, широкой волной, совсем как на фабрике, в душе, после вечерней смены.
— А вторая кто? — опять уловила она недостаточно тихий голос Валентина Викентьевича.
— Это не с нами. — Алексей Капитонович оглянулся на Гелю. — Тоже, наверно, к дружку приехала.
— А у моего подруги нет. Я-то в его годы… А он все с лодкой возится да на реке пропадает. Так вот и провозился, дурачок, до армии…
— Может, не один он там пропадал, а? К-хе, к-хе… — Алексей Капитонович многозначительно подмигнул, кашляя в кулак.
— Не, вряд ли… Он у нас такой тюлень, — отмахнулся пренебрежительно Валентин Викентьевич.
