Юра был не из фабричных. Он работал в горэлектросети, а на субботник пришел, чтобы помочь другу Жене Поспешилову, из ремонтно-механического отдела. Женя был невысокий, плотный, сильный, а Юра — сухощавый, как богомол, и на голову выше друга. Они так нагружали носилки, что те натужно крякали, когда ребята поднимали их и несли, чавкая ботинками по раскисшей красной глине. Оля задорно крикнула Юре: «Эй, чернявенький, не переломись!» А он, оглянувшись на ходу, ответил: «Не боись, курносая, у меня кость крепкая». Вроде бы до этого и не смотрел на нее ни разу, а заметил, что курносая.

Вечером, на танцах в парке, он подошел к ней как старый знакомый и назвал по имени. Видно, у Жени вызнал.

— Привет, Оля. Ну, как настроение?

Они вместе бегали в кино и на танцы, ездили в лес за земляникой, загорали и купались. Юра научил Олю плавать по-настоящему и лежать на воде лицом вверх. Вдвоем они уплывали по реке далеко от пляжа, в темные и круглые, заросшие кувшинками бочаги и ныряли там, стараясь достать до дна, и как-то видели большую, зеленую, вроде тинистой коряги, щуку. Она торчком стояла в водорослях, наподобие топляка, и, лишь когда Оля протянула к ней руку, быстро изогнулась и отпрянула в сторону…

В общем, это была просто дружба парня и девушки, Оля не замечала в ней ничего серьезного, ничего такого, что могло бы повлиять на ее будущее. Ни слова не было сказано о любви, даже и намеком. Прощаясь, они обменивались рукопожатием как добрые товарищи. Оля, конечно, думала о любви и ждала ее, как всякая девушка, которой уже за восемнадцать, но совершенно не связывала этих дум с Юрой. Ей казалось — любовь должна прийти не через дружбу, а иначе, по-особенному, значительно, так что с первой минуты будет ясно — вот она, любовь!

Лишь перед тем, как Юре уйти в армию, в их отношениях появилось что-то особенное. Приглашая ее на проводы, он сказал:

— Так уж положено: на проводах у парня должна быть своя девушка. У меня никого нет, кроме тебя. Будь на проводах моей девушкой, ладно?

Оля согласилась. «Почему бы и нет? — подумала она. — Раз надо…»

На проводы Юры много пришло парней и девчат, но родители его были подчеркнуто внимательны к Оле. Она чувствовала: к ней приглядываются, она на этом вечере после Юры — главная. Это и волновало, и настораживало. Но даже и в этот, последний их вечер не было ни прощальных объятий, ни объяснений в любви. Когда все разошлись, Юра, присев с ней на диван возле неубранного стола, попросил фото — на память. Оля обещала принести утром к военкомату. Он долго молчал, потом спросил осевшим голосом:

— Ты будешь скучать по мне?

— Не знаю. Вообще-то я к тебе привыкла.

— Я тоже, — признался он. — Сильно привык.

— Ты научил меня плавать.

— Ну, это пустяки.

— Я как поплыву, так о тебе подумаю… А помнишь щуку в бочаге?

— Ага…

— Зеленая такая.

— Ага.

— А субботник…

— И субботник. Ты будешь ходить в спортзал?

— Буду. Я люблю играть с мячом.

— А на субботнике я тебя моментально заметил. Ты была в синих джинсах и красных резиновых сапогах.

— И я тебя заметила. Вы с Женькой так много поднимали! Женька-то крепкий, осадистый, а за тебя я побаивалась.

— У меня потом неделю плечи ныли.

— Вот видишь…

Прощаясь, Юра ненадолго задержал ее руку в своей, словно беззаботного воробышка, готового упорхнуть.

— Моим предкам ты понравилась.

— Они у тебя хорошие.

— Дело не в них… Я буду писать тебе.

— Пиши. Я люблю получать письма.

— А тебе многие пишут?

— Да, папа с мамой, брат — он женился недавно, в Кирове живет, подруги, наши, деревенские…

— А… Ну, это ладно. Вот и я буду тебе писать.

Утром Оля отпросилась у сменного мастера и прибежала к военкомату, где уже скопилась небольшая толпа родителей, подруг и товарищей призывников. Кто-то из ребят монотонно тренькал на гитаре, все ждали, когда выйдут призывники. Олю отпустили всего на час, и она, подождав минут сорок, отдала маленькую фотографию — «визитку», завернутую в листочек из школьной тетради, родителям Юры. А он недавно писал, что эта визитка всегда при нем, в кармане гимнастерки, иногда он на нее поглядывает. Недавно увидел на одной из работниц столовой косынку, такую же, как на фотографии Оли, и вдруг обрадовался — не она ли это? Девушка ничем не напоминала Олю, только этой косынкой, и все же Юра целый день развлекал себя историей о том, как Оля тайно приехала в город, где он служит, и устроилась на первую попавшуюся работу — в столовую, поближе к нему.

Автобус грузно, неловко переваливался с горы на гору. В гору он лез, буксуя в рыхлом, намятом машинами снегу, с горы сбегал с долгими, усталыми вздохами. И перелески и деревни за мутным автобусным стеклом тоже то поднимались, то сползали по косогорам к речкам, все еще живым, черневшим в зимних долах. Снег летел навстречу автобусу влажными хлопьями и таял медленно на его стеклах, превращаясь в крупные, дрожащие капли. На промежуточных остановках с названиями деревень и сел на козырьках ожидалок входили в автобус старухи в валенках с галошами, мужчины в кроличьих ушанках, круглолицые, востроглазые девушки, и Оле, которая сама выросла в деревне, чудилось, что от одежды их все еще потягивает сухим теплом русских печек, запахом холодного сена и кипяченого молока.

А горы делались все выше, все трудней взбирался по ним автобус. В сумеречной, волглой мгле пошли по косогору лепиться, всяк наособинку, деревянные дома, а из-за них высунулась белая, стройная колокольня. Дома, теснясь все гуще, сходили ниже и ниже, и вот уж автобус ревет над их крышами, словно самолет на бреющем полете, а в самом низу, на дне глубокого оврага, исходит мягким пушистым дымком домок-теремок с золотистым окошком.

— Чай, заливает их весной, — подумал вслух о жителях домика Алексей Капитонович.

— Видно, нет, — ответила Таисья Павловна, — иначе бы не построились тут.

— И то верно…

Автобус остановился на небольшой площади. Это была промежуточная остановка. Пассажиры, которым предстояло ехать дальше, вышли покурить, поразмяться.

— Хорошо здесь, — сказала Оля, оглядывая площадь. — Уютно, правда?

— Маленький старый городок, — объяснила Таисья Павловна. — И верно — уютный. Только вот на горах зимой и осенью ходить плохо, скользко. Я здесь жила в девчонках. — Она улыбнулась. — Мне было примерно столько, сколько тебе сейчас. Я работала в швейной артели и жила вон там, у одной старушки. — Таисья Павловна кивнула на гору, на которой в сумерках видны были только освещенные окна да выхваченные ими из темноты палисад, ствол березы, угол сарая. — Алексей здесь меня углядел. Углядел и увез…

Оля представила себе Таисью Павловну восемнадцатилетней швеей, представила, как увозил ее тогда еще молодой, красивый, вроде Юры, Алексей Капитонович. Она представила все это и коротко рассмеялась.

— Не верится, что я была такой, как ты сейчас? — Таисья Павловна покачала головой. — Была, Оля, была. Все было.

— Да я не поэтому, — смущенно возразила Оля и, чтобы и крохи обиды не посеять в этой женщине, Юриной маме, добавила: — Просто мне хорошо, вот я и смеюсь.

— Хорошо?

— Да. Я люблю ездить. Люблю смотреть на людей, города — на все…

Таисья Павловна вздохнула, посмотрела на Олю и легонько обняла ее за плечи.

— Я рада, что ты с нами.

Водитель хлопнул дверцей кабины, включил свет в салоне и дал гудок, приглашая пассажиров занять свои места. Оля села у окна, за спиной Таисьи Павловны.

Автобус, рокоча мотором, опять покатил с горы на гору, сквозь метель, что толстыми мохнатыми жгутами летела из сумрака в его лобовое стекло. Пассажиры переговаривались, устраивались поудобней. За окном совсем уж стемнело, в отсветах фар мелькали придорожные елки, указатели, а за елками, за указателями, смутно белея, таяли пустынные, заснеженные поляны и равнины.