Возле Летнего сада Базарная улица шла под уклон, и в том месте, где она прогибалась седлом, Сережа увидел плотную стенку людей и услышал знакомый шум весенней воды. Он подошел, вытягивая шею, заглянул через плечи мужчин и женщин и увидел будто ножом срезанный край мостовой, по которому кукурузными зернами торчали круглые булыжины. Под булыжинами рыжела слоистая, слежавшаяся земля, из нее там и тут высовывались бледные мохнатые корни, а еще ниже, прихватывая тонкие концы корней, толстыми жгутами летела вода цвета какао, летела и дугой низвергалась в овраг. В первый момент Сереже почудилось — широкий, скользкий обод стремительно вращается в провале мостовой.
Он оглянулся на простенькую, металлическую, с белыми кирпичными столбиками, ограду. Из-за нее целый пруд «убегал», пруд, который звали лягушатником за то, что он был плоский, ржавый и лишь выглядывал из ряски темными печальными оконцами. Сегодня и он был на себя не похож. Он не хотел больше стоять и киснуть здесь, в стороне от рек, не хотел больше вздрагивать под камнями, консервными банками, бутылками с негашеной известью, которые швыряли в него мальчишки, не хотел больше сносить кличку «лягушатник».
— Вот шалый-то, вот прет, — высоким петушиным голосом приговаривал невысокий человечек в сером ватнике, с небритым, загорелым до красноты лицом. Он восхищенно оглядел людей, что стояли рядом, и стал объяснять, показывая пальцем: — Тут, за оградой как раз, стенка была кирпичная, чтобы не утекал, я сам ее поправлял, да еще и нарастил на два кирпича. И — на тебе! Разломал, разметал, мало ему было через стенку идти…
Сказав это, человечек опять обвел всех острым, веселым, соединяющим людей в одно целое взглядом, по-мальчишески ожидающе приоткрыв щербатый рот.
А Сережа надумал пробираться в школу другим окольным путем — через центральную улицу, хотя ему по душе было бы стоять здесь, глазеть в провал мостовой и тоже восхищаться силой и своеволием вешней воды. Но надо, надо в школу. Он шел, подаваясь грудью вперед, часто дыша, и невесело думал о том, что первый урок как раз алгебра, а он не успеет уже переписать у кого-нибудь решенные примеры, разве рискнуть во время урока… Он шел бы так, не поднимая глаз, до самой школы, но тут его негромко, совсем близко окликнули:
— Сережа, постой-ка…
Он увидел, что стоит против базарных ворот, а дорогу ему заступили женщина с широким смуглым лицом и девушка повыше ее ростом, похожая на нее, чернобровая яркая и такая красивая — трудно смотреть на нее в упор, так и хочется отвести глаза, потому что больно глазам, точно смотришь на солнце. Они держали в руках новенькие, с матерчатыми сиденьями стулья, видно, только купили.
Женщина доброжелательно улыбалась слегка подкрашенными губами, морщинки, будто трещинки, разбегались от улыбки по ее лицу; девушка не улыбалась, вернее, лицо ее, чистое, гладкое, с нежным румянцем, просвечивающим сквозь смуглую кожу, было спокойно и светло, а улыбка таилась в глазах, густо-коричневых, удивительно ясных и теплых…
Женщина спросила о чем-то, Сережа услышал лишь ее голос, не слова, и растерянно переспросил:
— А?
— Да ты не узнал нас, что ли? Кудрины мы. Это Римма. Вы в садике дружили, в одной были группе. Ну, брат! — Женщина шутливо-укоризненно покачала головой. — В гости к нам приходил, дневал и ночевал и — на́ тебе — забыл! Нехорошо…
— Я помню, помню, — заверил Сережа, уставясь на свои сморщенные, забрызганные весенней грязью ботинки.
— Ну то-то же… Мне бы надо к твоей маме по делу, да я теперь не на фабрике, не вспомню, как она работает, в которой смене.
— Утро. Утро сейчас, — ответил Сережа и несмело поднял глаза на Римму, не мог не поднять, его так и притягивало.
Пушистые полуколечки у висков и над ушами, темные, отливающие на солнце коричневым, эти внимательные, спокойные глаза, вишневые губы — провалиться ему на месте, если в детсаде, в одной группе с ним была эта девушка. Он себя бы забыл, а ее запомнил!
— Она, наверно, уже дома, — добавил Сережа, — так что… — И опять отвел глаза.
— Ну, сейчас нам не с руки. Видишь, с покупками… Передавай маме привет от нас. На днях зайдем.
Женщина тронула дочь за локоть, переложив стул в правую руку, кивнула Сереже, и обе прошли мимо, в сторону кинотеатра. Сережу так и потянуло за ними, точно петлю ему накинули на шею, точно на невидимой узде повели. Грустно, что они уходили, вроде бы он, только встретив, только узнав, что есть на свете эта девушка, Римма, уже теряет ее. Какое-то время он шел, зачарованно глядя, как по спине девушки стекает, изгибаясь, будто живая, длинная, до пояса, коса.
Но Римма оглянулась случайно (а может, и не случайно?) и заметила Сережу. Легкая удивленная улыбка тронула губы девушки. Сережа будто на стену налетел, затоптался на месте. А Римма сказала что-то матери, и она тоже оглянулась. Сереже стало вдруг стыдно до слез. Он отвернулся, вошел во двор кинотеатра и некоторое время смотрел на рекламные щиты. К щитам то и дело припадали воробьи — они клевали высохший, наверно, на муке разведенный клей, который шершавыми сгустками белел по краям афиш.
Он пришел лишь к началу второго урока. Если бы его спросили, где он прогулял первый, Сережа не смог бы ответить: он не помнил.
Когда в класс вошел математик с деревянным транспортиром и циркулем под мышкой, Сережа не удивился и не огорчился. Уроки, видимо, перетасовали, только и всего. Встав вместе со всеми при появлении учителя, он мельком заметил, что в классе сегодня много свободных мест: видно, из-за половодья треть восьмиклассников осталась дома. Сев, тут же забыл об этом и обо всем на свете. Одно его теперь занимало — поиски Риммы в том своем прошлом, когда он был детсадником. Римму он там не находил, сколько ни трудил свою память. Нечетко, словно сквозь дымную завесу, виделся ему кирпичный, «финский», в два этажа, дом с крышей из красной черепицы, полутемная комната с косой стеной, с чем-то вроде чуланчика под этой стеной, и золотушная, в болячках, чернявенькая девочка, которая в чуланчике показывала ему своих тряпочных кукол, а потом вместе с ним полезла на стол, и он опрокинул чернильницу. Мамы — его и ее — что-то варили за занавеской, кажется, «тянучку», пахло оттуда жженым сахарным песком. На испуганный, тихий вскрик девочки вышла ее мама, заговорила сердито, громко и, поймав девочку за руку, хлестко отшлепала ее, отшлепала не по ошибке, а потому, что Сережа гость и его нельзя наказывать. Девочка забилась в чуланчик и, по-мышиному попискивая, плакала там, а Сережа стоял возле на коленках, вздыхал, шмыгал носом и, наконец погладив ее по плечу, молча сунул ей в мокрую от слез и чернил фиолетовую ладошку «жужжалку» — изумрудную пуговицу на черной нитке, которую он принес из дому, чтобы и в гостях играть ею…
Учитель поднял его отвечать с места.
— О чем я сейчас говорил? Что я объяснял? — назойливо добивался он.
— Не знаю, — ответил Сережа: ему не хотелось петлять.
Угол, в котором собрались второгодники и даже третьегодники — прыщавые долговязые юнцы с длинным пухом на подбородках, — угол этот гоготал и фыркал от удовольствия.
Учитель на миг закаменел лицом, а потом медленно, холодно сказал:
— В конце урока подойдешь ко мне с дневником. Садись.
Сережа сел и стал сопоставлять, сводить вместе Римму и ту черномазенькую, золотушную девочку, которой влетело из-за него. Неужто это Римма была, и если так, то выходит — произошло чудо, волшебство, превращение дурнушки в красавицу-раскрасавицу. Значит, «Гадкий утенок» не выдумка, значит, такое бывает не только с лебедями, а и с людьми…
Когда прозвучал звонок, Сережа взял дневник и подошел к учителю математики, и тот сладострастно вывел в дневнике хвостатую двойку, похожую на кобру, которая вот-вот ужалит.
Сережа принял это спокойно — прежде, вчера еще, исказнился бы. Теперь это было просто не важно: после встречи у базара, а может, еще раньше, когда он кружил по захваченному половодьем городу, все ценности в его жизни резко сменились — на место одних пришли новые, а те, прежние, которыми жил он до нынешнего дня, обратились в ничто, как старые деньги после реформы: еще накануне они были рублями и вдруг стали равны копейкам. Теперь средоточием всей его жизни была Римма, и, придя домой, Сережа с порога еще заговорил не о двойке, о ней он почти что забыл, а о встрече у базара, о той женщине и ее дочери…
