«Разочарованы, господин Морн?»

«Скорее отрезвлён. Теперь знаю, что реально работает, а что мне привиделось на адреналине.»

«Разумный подход. Хотя, если позволите наблюдение со стороны: я через связь довольно отчётливо ощущаю, когда вы активируете дар и куда именно его направляете. Обычное считывание, то, которым вы прошлись по стражникам, для меня ощущается как лёгкое и почти незаметное натяжение в груди. Но в какой-то момент вы попытались сделать что-то другое, что-то более глубокое, и ваше ядро дёрнулось так резко, что мне показалось, будто кто-то рванул за верёвку, привязанную к моей грудной клетке. Вы пытались продавить дар в область, в которую он пока идти отказывается, я правильно понимаю?»

Я уставился на кота. Он не просто почувствовал рывок. Он различил тип воздействия, отличил обычное считывание от попытки вытянуть образ, и сделал это через канал связи, даже не видя, что именно я делаю с даром. Просто по ощущениям, как кузнец по звону определяет, где в клинке пошла трещина.

«Ты чувствуешь всё, что я делаю с ядром?»

«Разумеется. Мы связаны общим магическим каналом, господин Морн. Ваше ядро для меня как соседняя комната за стеной. Я слышу, когда там двигают мебель, и по звуку могу довольно точно определить, что именно двигают и в каком направлении. А то, что вы устроили минуту назад, больше напоминало попытку протащить рояль с третьего этажа на первый.»

Он говорил дальше, что-то про неприятные ощущения и про то, что хорошо бы в следующий раз предупреждать, но я уже слушал вполуха, потому что в голове начала складываться одна очень простая и очень интересная мысль.

Тренерская часть мозга, та самая, которая всю жизнь смотрела на чужие тела, оценивала и искала способы сделать их лучше, вдруг подбросила идею настолько очевидную, что я чуть было не прошёл мимо, как проходишь мимо ключей, которые лежат на виду посреди стола, а ты полчаса ищешь их по карманам.

Мой дар не работает на владельца. Это ограничение, и обойти его в лоб я не мог. Но дар прекрасно работает на любую входящую информацию, откуда бы она ни пришла. А Себастьян только что сам сказал, что чувствует моё ядро через канал связи, причём чувствует детально, вплоть до типа воздействия. Значит, он может передать мне это ощущение обратно, а я пропущу его через дар и увижу собственное ядро. Чужими глазами, через кривое кошачье зеркало, мутно и с искажениями, но всё-таки увижу!

— Себастьян, — сказал я вслух. — Мне нужно, чтобы ты сделал кое-что странное.

Кот поднял голову. Золотые глаза сощурились с тем выражением вежливого предвкушения, которое у людей обычно означает «я заранее уверен, что мне это не понравится, но готов выслушать».

— Сосредоточься на моём ядре. На том ощущении, которое ты получаешь через связь. И просто передай мне его обратно по каналу. Как есть, ничего не меняя.

Себастьян замолчал. Не потому что не понял, кот вообще соображал быстрее большинства людей, которых я знал. Скорее он просто задумался над тем, как правильнее подойти к поставленной задаче.

«То есть… вы хотите использовать меня как зеркало, господин Морн?»

«Именно.»

«Любопытно. За мою жизнь ни один из хозяев не додумался до подобного. Хотя, справедливости ради, ни у одного из них и не было дара, способного переварить то, что я передам. Так что дело, вероятно, не в их глупости, а в вашей удачливости.»

Пауза. Кончик хвоста качнулся из стороны в сторону.

«Что ж, попробуем. Но имейте в виду: я всё-таки боевой фамильяр, а не ваше персональное диагностическое оборудование. И если подобные процедуры войдут в привычку, я буду настаивать на компенсации.»

«Какой?»

«Двойная порция горячего молока. С мёдом и сливочным маслом.»

«А масло-то зачем?»

«Превосходно смягчает горло после огненных заклинаний, господин Морн. Вы удивитесь, но поддерживать в рабочем состоянии глотку, через которую проходит бешеный поток пламени, не так просто, как кажется со стороны.»

Я хмыкнул, и рёбра тут же напомнили, что им как бы не до шуток. Пришлось прикрыть глаза и пару секунд просто дышать, пережидая, пока боль прокатится от правого бока до позвоночника и уляжется обратно.

— Ну хорошо, договорились. Начинай.

Себастьян прикрыл глаза, и через пару секунд по каналу связи потянулось что-то тёплое, текучее, совершенно непохожее на всё, с чем мне приходилось сталкиваться раньше. Это был не образ и даже не звук. Скорее давление, мягкое, но настойчивое, как если бы кто-то приложил тёплую ладонь к грудной клетке изнутри. От ладони расходились волны, и в них угадывалось что-то живое, пульсирующее в собственном ритме, похожее на второе сердцебиение, наложенное поверх моего.

Я подстроился под этот ритм, выровнял дыхание и включил дар.

Сначала не было никакой реакции. Темнота и тишина, как будто уткнулся лбом в стену. Секунда, две, три, и я уже решил, что идея оказалась красивой, когда в глубине темноты проступило пятно. Тусклое, как огонёк за матовым стеклом. Оно подрагивало и плыло, и мне пришлось напрячь какую-то внутреннюю мышцу, у которой, вероятно, даже названия нет, чтобы удержать его в фокусе.

Я удержал. И пятно начало проясняться.

Это было моё ядро. Золотисто-тёплый сгусток в районе солнечного сплетения, пульсирующий в такт сердцебиению, размером с куриное яйцо, может чуть крупнее. Оно мягко мерцало, в собственном ритме, похожем на подрагивание пламени свечи в закрытой комнате, где нет сквозняка, а пламя всё равно танцует, потому что это его природа.

От ядра расходились тонкие и бледные каналы, как старая паутина в углу заброшенного дома. Один, к правой руке, к печати Оценки, заметно толще и ярче остальных. Как натоптанная тропа, которой прежний я регулярно пользовался. Остальные, к ногам, к левой руке, к голове, выглядели как заброшенные просёлочные дороги, по которым давно никто не ходил и которые начали зарастать.

Я уже начал прикидывать, как буду разрабатывать эти дохлые каналы, когда моё внимание зацепилось за что-то на самой границе видимости, там, где мутное зеркало совсем теряло резкость. Ещё один канал, уходящий вглубь, за ядро, в темноту.

От одного взгляда на него у меня пересохло во рту, потому что он отличался от остальных так, как магистральная труба отличается от садового шланга. Широкий, с мощными стенками, с таким потенциалом пропускной способности, что остальные каналы рядом с ним выглядели как ручейки рядом с рекой. Только по нему ничего не текло…

Что-то забило его наглухо, и за этой преградой, далеко, на самом краю восприятия, я чувствовал жар. Слабый, далёкий, еле уловимый, как если бы за заваленной дверью тлели угли костра, который развели давным-давно и забыли потушить.

Это был спящий родовой дар дома Морнов. Я всегда знал, что он где-то внутри, чувствовал отголоски его тепла, когда лепил свои скромные огненные заклинания, и был уверен, что эти жалкие искорки, просачивающиеся сквозь щели, это и есть весь мой потолок.

А за преградой было кое-что ещё. И когда я потянулся туда кончиками дара, пытаясь разглядеть, что именно, что-то по ту сторону потянулось навстречу. На долю секунды преграда дрогнула, по каналу прокатилась волна густого жара, и этот жар ударил мне в голову так, будто я сунул лицо в открытую печь.

Виски взорвались болью, зеркало лопнуло и меня вышвырнуло из считывания так резко, что ноги подкосились и пришлось схватиться за стену, чтобы не рухнуть на брусчатку. Перед глазами плыли чёрные пятна, пальцы тряслись, а в центре груди, там, где только что мерцало ядро, разливалось незнакомое густое тепло.

Такого я раньше не чувствовал…

Себастьян стоял передо мной, шерсть на загривке дыбом, золотые глаза широко раскрыты, и через связь било таким потоком тревоги, что у меня зазвенело в ушах.

«Господин Морн,» — голос кота звучал так, как я ещё ни разу от него не слышал: ни ехидства, ни иронии, только чистая, голая тревога. — «Что вы только что сделали?»

Я открыл рот, чтобы ответить, и тут печать на правой ладони вспыхнула. Золотистые линии налились таким ярким светом, что на секунду стало больно смотреть, а от привычного узора Оценки потянулась в сторону тонкая новая ветка.