Полигон к ночи изменился. Днём он казался шумным и бестолковым, а теперь стал похож на огромный лагерь бродячих артистов. Возле казарм горели керосиновые лампы и костры, слышались песни на португальском языке и местных наречиях, тени на стенах казарм причудливо двигались, повторяя движения танцующих солдат. Жизнь тут била ключом, люди отдыхали после трудного дня, пытались расслабиться и уйти от суровой действительности. Командиры бойцов не одергивали, да и не за чем было, все вели себя вполне прилично, просто теперь это место не было похоже на армейскую часть, а сами сидящие у костров бойцы, на солдат.

И тем не менее на полигоне была одна казарма, возле которой не было ни одного костра, и было тихо, казарма, где разместился отряд коммандос. В этой казарме предстояло провести остаток ночи и нам.

Когда я зашел внутрь, то поразился спартанским условиям, в которых жили ангольские бойцы. Глинобитный пол, деревянные нары даже без намека на матрасы и постельное бельё, и жуткая духота. Внутри стоял кислый запах пота, оружейной смазки и прокисшей еды. Затянутые марлей окна никак не помогали, наоборот, забитые красной пылью матерчатые сетки мешали движению воздуха, а другой вентиляции тут видимо даже по проекту не предполагалось.

Моя группа разместилась возле дальней стены. Жулиан своих людей не бросал ни на минуту. Он сам ходил между бойцами, проверял фляги, магазины, ремни, укладку рюкзаков и оружие, иногда молча поправлял то, что ему не нравилось, а иногда бросал несколько фраз так, что провинившийся сразу начинал шевелиться быстрее. Мне это честно говоря понравилось, командир у них был настоящий, пусть и с пробелами в подготовке.

Я устроился рядом, чтобы ангольцы с самого начала понимали, что я не приехал смотреть на них издалека. Выбрав себе нары, я расстелил на них плащ-палатку прямо на досках, сунул рюкзак под голову, положил рядом автомат, а ПКМ пристроил на сошках у стены. Перед тем как лечь, я тщательно намазал не закрытые одеждой части тела репеллентом, особенно уделив внимание шее, рукам и лицу, потому что после первой проведенной в Анголе ночи относился к местным комарам уже со всем уважением и испытывал перед ними легкий, неосознанный страх. Запах у средства был резкий, химический, такой, что им, наверное, можно было не только комаров отпугивать, но и вообще кого угодно, включая юаровских деверсантов, зато мне сразу стало спокойнее. В буше, наверное, им пользоваться будет нельзя, иначе меня по запаху даже без фонарей найдут, и это меня сильно беспокоило, но я старался об этом пока не думать.

Ангольцы смотрели на мои приготовления с лёгким интересом, но сами ничем подобным не пользовались. Кто-то просто лёг на бок и уснул, кто-то накрыл лицо панамой, а некоторые даже сняли рубахи и спокойно растянулся на голых досках. Я с удивлением понял, что для них вся эта летающая дрянь была частью обычной жизни, такой же привычной, как жара, пыль и красная земля под ногами.

Мигель сел рядом со мной, скривился от запаха и осторожно подбирая слова спросил:

— Это… лекарство?

— Средство от комаров, — ответил я и показал рисунок на тюбике репеллента. — Чтобы не кусали сволочи.

Он понимающе закивал, потом что-то сказал Жулиану. Тот посмотрел на меня, на тюбик, потом на своих людей и едва заметно усмехнулся. Наверное, решил, что советский советник слишком нежный для ангольской ночи.

«Ничего, — подумал я, пытаясь поудобнее устроиться на жёстких досках. — Пусть лучше считают нежным, зато поспать можно будет нормально».

Но заснуть сразу не удалось, нас подняли сообщением о том, что готов ужин. Еду нам выдали прямо возле казармы. Есть предстояло кукурузную кашу, фасоль, кусок жилистого мяса непонятного происхождения, и сладкий чай, который нам налили в алюминиевые кружки. Всё было приправлено огромным количеством чеснока и пальмового масла. Есть не хотелось, вкус этой баланды мне совершенно не понравился, но Виталя был прав, в этой стране организм надо было кормить не тогда, когда он просит, а заранее, пока он ещё способен что-то принимать. Я заставил себя съесть почти всё, хотя мясо пришлось жевать так долго, будто это была подошва от португальского берца.

После ужина Морозов прошёлся по казарме, проверил готовность и напомнил, что подъём в два. Он остановился рядом с моими нарами, посмотрел, как я устраиваюсь среди ангольцев, но ничего говорить не стал, только кивнул. Олег всё понял правильно. Мне нужно было быстрее стать для этих людей не чужим белым советником из Луанды, а своим человеком, который ест рядом, спит рядом и в буш пойдет вместе с ними.

Спал я урывками, то проваливался в темноту, то просыпался от кашля, чужого шёпота, скрипа нар, далёкого рыка мотора или хлопка металлической двери. Комары всё равно гудели, но репеллент работал, и до меня добирались только самые отчаянные, видимо, те, кому нечего уже было терять от голода. Они не кусали, но неприятно касались кожи, заставляя меня не произвольно отмахиваться. Ангольцы же спали спокойно, будто над ними не кружили насекомые.

В два часа нас подняли. Без криков «Подъем» или чего-то подобного. Я просто в очередной раз открыл глаза от шума, и увидел, как вся казарма пришла в движение. Бойцы быстро, но без суеты собирали свои пожитки. Я тоже собрал плащ-палатку, проверил рюкзак, оружие и вышел из казармы. На улице было ещё темно и неожиданно вполне терпимо, по крайней мере, воздух уже не обжигал лицо, а пот не выступал сразу, как только делаешь первый шаг.

К половине третьего мы уже грузились в машины. Рюкзаки, оружие, ящики с патронами, канистры с водой, радиостанции, мешки с пайками — всё летело в кузова и укладывалось между ногами сидящих там солдат.

Колонна тронулась в темноте. Полигон остался позади, и «Уралы» снова покатили к Луанде. Город встретил нас редкими огнями, пустыми улицами и запахом океана, который смешивался с гарью, пылью и выхлопом. Действовал комендантский час, и кроме военных патрулей, нам никто не встречался по пути.

На аэродроме нас уже ждали, «Уралы» беспрепятственно проехали ворота и оказались на взлетной полосе. Под прожекторами стоял Ан-12 в раскраске ангольских ВВС с опущенной рампой, вокруг него двигались люди, бегали техники, гудел насосом заправщик, и в этом электрическом свете самолёт казался не машиной, а огромной серой рыбой. Экипаж состоял из кубинцев, как и говорил Морозов. Они что-то оживленно обсуждал возле носовой стойки, размахивая руками, смеясь и куря прямо возле работающего заправщика.

Погрузка пошла без лишних церемоний и суеты, мы спрыгнули с машин, подхватили вещи и сразу пошли в самолет. Вдоль бортов тянулись откидные сиденья, на полу уже были закреплены грузы, и нам пришлось устраиваться между ящиками так, чтобы не мешать проходу.

Я сел рядом с Жулианом и Мигелем. ПКМ положил рядом, рюкзак сунул под сидение. Жулиан спокойно поправил ремень автомата и посмотрел на меня. В темноте грузовой кабины его лицо казалось ещё более жёстким, а шрам на виске поблёскивал тонкой светлой полосой. Мигель попытался улыбнуться, но получилось плохо. Было видно, что для нашего переводчика всё происходящее вокруг было впервые, что он нервничал.

Двигатели начали раскручиваться один за другим. Сначала послышался низкий гул, потом самолет вздрогнул и задрожал, ангольцы притихли. Сидящий рядом Мигель перекрестился и закрыл глаза. Самолёт покатился по бетону аэродрома, корпус задрожал сильнее. Я заметил, как Мигель вцепился руками в край сиденья. Заложив небольшой поворот, Ан-12 ненадолго остановился, а потом рванул вперед так, что нас буквально вжало в кресла. Короткий разгон и самолет оторвался от полосы. Луанда оставалась где-то внизу.

Я прислонился затылком к холодному борту самолета и закрыл глаза. Нужно постараться ещё немного поспать, пока есть возможность. Через несколько часов нас должна была встретить совсем другая Ангола, уже без столовых, бани с бассейном, душа по расписанию и Виталиных баек про обезьян-диверсантов. Там будут заминированные дороги, разбитые в бою бригады ФАПЛА, юаровская артиллерия и авиация, УНИТА в буше и чужая война, в которой нам предстояло участвовать. Самолёт набирал высоту, рев двигателей заполнял всё вокруг, и говорить уже было почти невозможно. Значит, пока оставалось только сидеть и ждать, когда эта железная коробка принесёт нас туда, где начнётся настоящая работа.