– Хорошо, хорошо, – сказал Ругон уже громко. – Отличное известие. Я все сделаю, обещаю вам.
Он проводил его через свои личные апартаменты. Вновь появился Мерль и доложил:
– Господин Ла Рукет.
– Нет-нет, я занят; он мне надоел! – сказал Ругон, энергическим жестом приказывая курьеру закрыть дверь.
Ла Рукет отлично все слышал. Тем не менее, улыбаясь и протягивая руку, он проник в кабинет:
– Как поживаете, ваше превосходительство? Меня послала сестра. Вчера в Тюильри у вас был усталый вид. Вы знаете, в следующий понедельник на половине императрицы будут играть «пословицы». У моей сестры есть роль. Комбело уже придумал костюмы. Вы придете, не правда ли?
Он просидел целых четверть часа; мягкий, приветливый, он лебезил перед Ругоном, величая его то «ваше превосходительство», то «дорогой учитель». Потом рассказал несколько анекдотов из быта мелких театриков, похвалил одну танцовщицу и попросил замолвить за него словцо владельцу табачной фабрики, чтобы получать хорошие сигары. И под конец, шутки ради, рассказал ужасающую сплетню о де Марси.
– Все-таки он очень мил, – объявил Ругон, когда молодой депутат вышел. – Я сейчас пойду и освежу себе лицо водой. У меня горят щеки.
Он исчез за портьерой. Послышались громкие всплески воды. Он фыркал, пыхтел. Тем временем д’Эскорайль, окончив разборку писем, вынул из кармана пилку с черепаховой ручкой и начал старательно отделывать ногти. Бежюэн и полковник разглядывали потолок, так глубоко погрузившись в кресла, что казалось, им никогда оттуда не выбраться. Кан рылся в куче газет, лежавших рядом на столике, листал их, читал заголовки и отодвигал в сторону. Наконец он встал.
– Вы уходите? – спросил Ругон, появляясь из-за портьеры и вытирая лицо полотенцем.
– Да, – ответил Кан. – Газеты я просмотрел – мне пора.
Ругон попросил его задержаться. Он тоже отвел его в сторону и объявил, что на следующей неделе непременно съездит в Де-Севр на открытие постройки железной дороги из Ниора в Анжер. Ехать туда его заставляли разные причины. Кан просиял. В первых числах марта он наконец получил концессию. Теперь надо было начинать дело, и он понимал, какую торжественность придаст присутствие министра церемонии открытия, заранее разработанной им в подробностях.
– Значит, решено; я рассчитываю на вас – вы произведете у нас первый взрыв, – сказал он, уходя.
Ругон опять уселся за стол. Он заглянул в список просителей. За дверью в приемной ожидание все нарастало.
– У меня остается не более четверти часа, – пробормотал он. – Ну, приму, кого успею.
Он позвонил и сказал Мерлю:
– Попросите господина префекта Соммы. – Но, заглянув еще раз в список, тут же спохватился: – Постойте, неужели здесь господин и госпожа Шарбоннель? Пусть войдут.
Слышно было, как курьер вызвал: «Господин и госпожа Шарбоннель!» Провожаемые удивленными взглядами всей приемной, двое буржуа из Плассана переступили порог. Шарбоннель был во фраке с прямоугольными фалдами и бархатным воротником. На госпоже Шарбоннель было шелковое платье цвета пюс и шляпа с желтыми лентами. Они терпеливо выждали два часа.
– Надо было передать вашу визитную карточку, – сказал Ругон. – Мерль вас знает.
Они забормотали что-то, все повторяя «ваше превосходительство», но он не дал им кончить и весело закричал:
– Победа! Государственный совет вынес решение. Мы одолели нашего страшного епископа.
Старая женщина так взволновалась, что принуждена была сесть. Муж оперся на спинку кресла.
– Я узнал это вчера вечером, но мне хотелось самому сообщить вам приятную новость, и поэтому я попросил вас приехать сегодня. Каково? Неплохо ведь, когда с неба на вас сваливаются пятьсот тысяч франков!
Он шутил, его радовали их растерянные лица. Наконец госпожа Шарбоннель вымолвила робким голосом:
– Это уж окончательно? Наверняка? Процесс не возобновится снова?
– Нет-нет, будьте покойны. Наследство ваше.
Он рассказал им кое-какие подробности. Опираясь на наличие законных наследников, Государственный совет не утвердил завещательных прав сестер монастыря Святого Семейства и отменил дарственную запись, сделанную, по-видимому, без соблюдения всех необходимых формальностей. Монсеньор Рошар пришел в бешенство. Ругон встретил его накануне у своего собрата, министра народного просвещения, и сейчас смеялся, вспоминая его яростные взгляды. Победа над прелатом ужасно забавляла его.
– Видите, он меня не съел, – прибавил он. – Я слишком толст. Впрочем, у нас с ним еще не все кончено. Это видно по его глазам. Такой человек ничего не забудет. Но это уж мое дело.
Шарбоннели кланялись, рассыпаясь в любезностях. Они объявили, что сегодня вечером едут. Их охватило вдруг страшное беспокойство: за домом кузена Шевассю в Фавероле смотрела старая служанка, очень набожная и очень преданная монастырю Святого Семейства; узнав об исходе процесса, из их дома могли растащить ценные вещи. Ведь монахини эти способны на все.
– Конечно, уезжайте сегодня же, – ответил министр. – Если что-нибудь окажется неладно, пишите.
Он встал проводить их. Когда дверь в приемную открылась, он заметил удивление на лицах: префект Соммы обменялся улыбкой со своими коллегами из Шера и Юра, дамы у стола презрительно поджали губы. Тогда он громко и резко сказал:
– Вы мне напишете, не так ли? Помните, я всегда к вашим услугам… А когда будете в Плассане, передайте моей матери, что я здоров.
Он прошел через всю приемную и проводил их до противоположной двери с целью внушить всем просителям, что этих людей следует уважать. Он ничуть не стыдился их; даже гордился тем, что, будучи уроженцем маленького городка, властен теперь возвеличить превыше меры своих земляков. Просители и чиновники вставали, когда они проходили мимо, и кланялись шелковому платью цвета пюс и фраку с прямоугольными фалдами.
Вернувшись в кабинет, он заметил, что полковник поднимается с кресла.
– До вечера, – сказал полковник. – У вас что-то уж слишком жарко.
Он подошел к Ругону и шепнул ему на ухо несколько слов. Дело касалось его сына Огюста, которого полковник хотел взять из училища, потеряв надежду, что тот когда-нибудь сдаст выпускной экзамен. Ругон обещал принять его на службу в министерство, хотя обычно от чиновников требовался диплом об окончании школы.
– Ладно, ладно, приведите его, – сказал Ругон. – Я обойду формальности. Придумаю какую-нибудь лазейку. Ему сразу же дадут деньжат, раз вам это нужно.
Бежюэн остался у камина. Подкатив кресло поближе к огню, он устроился поудобней, как будто не замечая, что комната постепенно пустеет. Он всегда оставался последним и задерживался, когда все уже уходили, в надежде вытянуть еще какую-нибудь подачку.
Мерль снова получил приказание вызвать префекта Соммы. Но вместо того чтобы направиться к двери, Мерль приблизился к письменному столу и проговорил с приятной улыбкой:
– С позволения вашего превосходительства, я хотел бы выполнить небольшое поручение.
Ругон оперся локтями на стол и приготовился слушать.
– Это от госпожи Коррер… Я заходил к ней сегодня утром. Она лежит, у нее нарыв в таком неудобном месте и очень большой. Чуть не с кулак! Ничего опасного, но она очень страдает, потому что кожа у нее очень нежная…
– И что же? – спросил министр.
– Я даже помог кухарке перевернуть ее. Но у меня ведь служба… Она, видите ли, очень тревожится; ей хотелось бы поговорить с вашим превосходительством о своих прошениях. Когда я уходил, она меня подозвала и сказала, что с моей стороны будет очень любезно, если я сегодня вечером после службы сообщу ей, как решились ее дела. Если бы вы, ваше превосходительство, были так добры…
Министр спокойно повернулся:
– Господин д’Эскорайль, подайте-ка мне дело, вот из того шкафа.
Это было дело мадам Коррер, огромная серая папка, до отказа набитая бумагами. Там были письма, предложения, просьбы, написанные самыми различными почерками по разным правилам правописания: просьбы о табачных лавках, почтовых ларьках, просьбы о вспомоществованиях, выдачах, пенсиях и пособиях. На полях всех листков были приписки госпожи Коррер – пять-шесть строчек, скрепленных размашистой мужественной подписью.
