– Да-да – обыска, так и стоит в депеше, – сказал де Плугерн в заключение. – И вот на глазах у всех комиссар и двое жандармов перевернули вверх дном монастырь. Они провели там пять часов. Жандармы пожелали обыскать все… Вообразите, они совали свой нос в соломенные тюфяки монахинь…

– В тюфяки монахинь! Какая подлость! – воскликнула возмущенная госпожа Бушар.

– Для этого надо совсем отказаться от религии, – заявил полковник.

– Что вы хотите, – вздохнула в свою очередь госпожа Коррер, – Ругон ведь никогда не ходил в церковь… Я часто пыталась примирить его с Богом, но все понапрасну!

Бушар и Бежюэн покачивали головой, словно им сообщили о таком общественном бедствии, которое заставляет их усомниться в рассудке всего человечества.

Кан спросил, решительно поглаживая бороду:

– У монахинь, разумеется, ничего не нашли?

– Ровным счетом ничего, – ответил де Плугерн. Затем прибавил скороговоркой: – Нашли, кажется, серебряную кастрюльку, какие-то сотейники, кувшинчик для масла – пустяковые подарки, которые покойник, человек очень набожный, оставил монахиням в знак благодарности за их добрые попечения во время его длительной болезни.

– Да-да, само собой разумеется, – вздохнули все остальные.

Сенатор счел вопрос исчерпанным и начал говорить с расстановкой, прищелкивая пальцами в конце каждой фразы:

– Но не в этом дело! Дело в том уважении, которое надлежит оказывать монастырю, одному из святых пристанищ, где укрываются добродетели, изгнанные из нашего нечестивого общества. Как можно требовать религиозности от народа, если на религию нападают высокопоставленные лица? Ругон совершил подлинное кощунство, и он должен за него ответить!.. Порядочное общество Фавероля возмущено. Монсеньор Рошар, уважаемый прелат, неизменно выказывавший этим монахиням свое особое расположение, немедленно прибыл в Париж искать правосудия. Да и в сенате все были очень раздражены сегодня, когда я сообщил о событиях. Говорили, что следовало бы внести запрос в палату. Наконец даже сама императрица…

Все насторожились.

– Да, императрица узнала об этом прискорбном факте от мадам де Лоренц, услыхавшей о нем от нашего друга Ла Рукета, которому все рассказал я… Ее величество воскликнула: «Господин Ругон отныне не может больше говорить от лица Франции!»

– Прекрасно! – сказали все.

В этот четверг у Клоринды до часу ночи толковали только об этом. Сама она не раскрывала рта. При первых словах де Плугерна она откинулась на своей софе, побледнев, закусив губы, и трижды быстро перекрестилась – так, чтобы никто не видел, – словно благодаря Небо за ниспослание милости, о которой так долго просила. Затем при рассказе об обыске она всплеснула руками, как исступленная святоша. Лицо ее разгорелось. Устремив глаза в пространство, она погрузилась в глубокое раздумье.

Пока все были заняты разговором, де Плугерн подошел к ней, сунул руку за вырез платья и игриво ущипнул ей грудь. И, скептически посмеиваясь, развязным тоном вельможи, привыкшего ко всякому обществу, он шепнул молодой женщине на ухо:

– Если он замахнулся на Господа Бога – ему каюк!

Всю следующую неделю Ругон замечал, что ропот вокруг него возрастает. Ему простили бы, конечно, и злоупотребление властью, и алчность его клики, и удушение страны. Но переворошить с помощью жандармов тюфяки монахинь было уже чудовищным преступлением, и придворные дамы делали вид, что при появлении Ругона их бросает в дрожь. Монсеньор Рошар поднял страшный шум во всем чиновном мире; говорили, что он ходил даже к императрице. Впрочем, кучка каких-то ловких людей, видимо, раздувала скандал: словно по чьему-то приказу, в разных концах возникали одни и те же слухи, повторяемые с удивительным единодушием. Вначале Ругон сохранял спокойствие среди этих яростных нападок. Он улыбался, пожимал своими могучими плечами и называл все происшедшее вздором… Он даже пошучивал. На вечере у министра юстиции у него вырвались слова: «Я ведь не рассказал, что под одним тюфяком нашли священника». Такие слова были верхом нечестия; они облетели город, довершили обиду и вызвали новый взрыв гнева. Но мало-помалу Ругон стал раздражаться. В конце концов это ему надоело! Монахини эти, конечно, воровки, раз у них оказались серебряные кастрюли и сотейники. Он не желал отступаться, все больше впутывался в дело и грозил притянуть к суду и вывести на чистую воду все фаверольское духовенство.

Однажды утром ему доложили, что его хотят видеть Шарбоннели. Ругон очень удивился, он и не знал, что они в Париже. Увидев их, Ругон закричал, что все идет отлично: накануне он отправил новое распоряжение префекту, чтобы прокурорский надзор начал судебное дело. Но тут старик Шарбоннель впал в горестное изумление, а госпожа Шарбоннель воскликнула:

– Нет-нет, это не так!.. Вы заходите чересчур далеко, господин Ругон. Вы нас не так поняли.

И оба рассыпались в похвалах монахиням общины Святого Семейства. Это, несомненно, святые женщины. Правда, они сами было подняли дело против монастыря, но, разумеется, не собирались обвинять монахинь в постыдных действиях. Кроме того, в Фавероле им открыли глаза: почтенные монахини пользуются там уважением лучшего общества.

– Вы очень повредите нам, господин Ругон, – сказала в заключение госпожа Шарбоннель, – если будете так злобствовать против религии. Мы умоляем вас успокоиться, мы затем и приехали. Ведь там, на местах, что они знают? Люди думают, будто мы вас подбиваем, будто во всем виноваты мы, и поэтому готовы забросать нас камнями. Мы поднесли монастырю хороший подарок – распятие из слоновой кости, висевшее над кроватью нашего бедного кузена.

– Мы вас, во всяком случае, предупредили, – добавил Шарбоннель, – а там дело ваше… Мы тут ни при чем.

Ругон не перебивал. Они, по-видимому, были очень недовольны и чуть ли не кричали на него. По спине у Ругона пробежал холодок. Он смотрел на них, охваченный внезапной усталостью, как будто у него отняли частицу его силы. Впрочем, он не возражал и, расставаясь с ними, обещал не предпринимать больше ничего. И действительно, он замял дело.

Только на днях разразился другой скандал, в котором косвенно оказалось замешанным его имя. В Кулонже разыгралась ужасная драма. Неуступчивый Дюпуаза, вознамерившийся, по выражению Жилькена, «обломать» отца, однажды утром снова постучался в дверь скупого старика. Через пять минут соседи услышали в доме ружейные выстрелы и страшные вопли. Бросившись туда, они нашли старика с расколотым черепом внизу, у лестницы. Посреди сеней лежали два разряженных ружья. Дюпуаза, бледный как мертвец, рассказал, что отец, увидев, что он хочет подняться по лестнице, закричал как безумный: «Воры! Воры!» – и дважды выстрелил в него почти в упор. Дюпуаза показывал даже простреленную шляпу. Затем – по его же словам – отец грохнулся навзничь и разбил голову о край нижней ступеньки. Эта трагическая смерть, таинственная драма без свидетелей, вызвала во всем департаменте самые неприятные толки. Доктора констатировали смерть от апоплексического удара. Однако враги префекта утверждали, будто старика толкнул он сам. Жестокость его управления с каждым днем увеличивала число врагов. Префект подверг Ниор настоящему террору. Бледный, стиснув зубы и сжав худые кулачки, Дюпуаза держал себя вполне независимо, и, когда он проходил по городу, от одного взгляда его серых глаз болтовня у ворот замирала.

Но с ним приключилась другая беда – пришлось убрать Жилькена, впутавшегося в скверную историю. Жилькен, оказывается, взимал плату в сто франков за освобождение молодых крестьян от военной службы. Все, что можно было для него сделать, – это спасти его от исправительной тюрьмы и затем отступиться. Но так как Дюпуаза во всем неизменно опирался на Ругона, каждый такой провал оказывался на ответственности министра. По-видимому, Дюпуаза что-то пронюхал о возможной опале Ругона и поэтому прибыл в Париж, не предупредив его. Чувствуя, что почва под ним колеблется, что расшатанная им власть трещит, Дюпуаза уже искал какую-нибудь сильную руку, за которую можно было бы уцепиться. Он намеревался исхлопотать для себя перевод в другую префектуру, чтобы избежать таким образом верной отставки. После смерти отца и мошеннических проделок Жилькена оставаться в Ниоре стало невозможно.