– Тоже предатели! – пробормотал он. – Кругом предатели! – Вдруг он заметил Ругона. Пришлепывая рукой свою фуражку, он двинулся, вихляясь, навстречу и дождался Ругона на дорожке. – Я не заходил к тебе, – сказал он. – Но ты ведь на меня не в обиде, правда? Эта сума переметная – Дюпуаза, – наверное, насплетничал тебе на меня. Все это ложь, мой дорогой, и я тебе это докажу, если хочешь… Я-то, во всяком случае, не сержусь. Вот тебе доказательство: даю свой адрес – улица Бон-Пюи, двадцать пять, близ часовни, минут пять от заставы. Вот! Если я тебе понадоблюсь, ты только мигни.

Он ушел, волоча ноги; потом, приостановившись на мгновение, чтобы решить, куда идти, он погрозил кулаком Тюильрийскому дворцу в конце аллеи, серо-свинцовому под черным небом, и крикнул:

– Да здравствует Республика!

Ругон, выйдя из сада, направился к Елисейским Полям. Ему вдруг захотелось сейчас увидеть свой маленький особняк на улице Марбёф. Он надеялся завтра же перебраться из министерства и поселиться здесь. Он испытывал какую-то умственную усталость и вместе с тем успокоение и только где-то в глубине ощущал глухую душевную боль. В голове роились неясные мысли о великих делах, которые он когда-нибудь совершит, чтобы доказать свою силу. Временами он поднимал голову и смотрел на небо. Гроза все еще никак не могла разразиться. Рыжеватые тучи заволакивали горизонт. Но едва он вышел на пустынную гладь Елисейских Полей, как с грохотом скачущей во весь опор артиллерии грянули раскаты грома и верхушки деревьев затрепетали. Первые капли дождя упали, когда он свернул на улицу Марбёф.

У дверей особняка стояла двухместная карета. Ругон застал в доме жену, которая осматривала комнаты, измеряла окна и отдавала приказания обойщику. Он остановился в изумлении. Она объяснила ему, что только что видела своего брата – Белен д’Оршера. Судья знал уже о падении Ругона и заодно решил поразить сестру известием о своем будущем назначении министром юстиции; он всячески старался внести разлад в их семейную жизнь. Но госпожа Ругон ограничилась тем, что велела заложить карету и стала подготавливать переезд. У нее было все то же бесцветное неподвижное лицо набожной женщины и неизменная выдержка хорошей хозяйки. Неслышными шагами обходила она комнаты, снова вступая во владение домом, превратившимся благодаря ей в спокойный, безмолвный монастырь. Единственной ее заботой было управлять порученным ей достоянием деловито и добросовестно. Ругона тронула эта женщина с ее сухим узким лицом, с ее манией строжайшего порядка.

Тем временем гроза разразилась с небывалой силой. Гром гремел, с неба свергались потоки воды. Ругону пришлось прождать около часа. Ему хотелось пойти пешком. Елисейские Поля стали озером грязи, жидкой желтой грязи, и все пространство от Триумфальной арки до площади Согласия стало похоже на русло внезапно отведенной реки. Улица все еще была пустынна, и редкие пешеходы, проявляя отвагу, перебирались по камням мостовой; деревья, с которых текла вода, обсыхали в неподвижном воздухе. На небе после грозы остался хвост медно-рыжих лохмотьев – грязная, низкая туча, сквозь которую пробивались последние печальные лучи, словно мутный свет фонаря в разбойничьем притоне.

Ругон снова вернулся к своим неясным мечтам о будущем. Запоздалые капли дождя мочили его руки. Он чувствовал себя разбитым, как будто ушибся о какое-то препятствие, преградившее ему дорогу. И вдруг сзади послышался громкий топот, мерно близящийся галоп, от которого дрожала земля. Он обернулся. По грязной дороге, в зловещем свете медно-красного неба двигался кортеж, возвращавшийся из Булонского леса, и яркие мундиры вдруг оживили мрак затопленных Елисейских Полей. В голове и хвосте поезда мчались отряды драгун. Посредине катилось закрытое ландо, запряженное четверкой лошадей; по бокам, у дверец, скакали два всадника в пышных мундирах, шитых золотом; они бесстрастно принимали на себя летевшие брызги и от сапог с отворотами до больших треуголок были покрыты корой жидкой грязи. В темном закрытом ландо был виден только ребенок – наследный принц Империи; он смотрел на прохожих, упершись ладошками в окно и прижав розовый нос к стеклу.

– Ишь ты, жаба! – сказал с усмешкой дорожный рабочий, кативший тачку.

Ругон стоял, задумчиво глядя вслед поезду, который летел по лужам, вздымая брызги грязи, пятнавшие даже листья на нижних ветках деревьев.

Три года спустя, в марте месяце, происходило бурное заседание Законодательного корпуса. В первый раз обсуждался адрес палаты императору.

Ла Рукет и старый депутат де Ламбертон – муж одной весьма очаровательной женщины – спокойно потягивали грог, сидя друг против друга в буфете.

– А не пора ли нам в зал? – спросил де Ламбертон, настораживаясь. – Там, кажется, делается жарко.

Временами издали слышался шум; откуда-то, как порыв ветра, доносилась буря голосов. Потом шум спадал, и становилось совсем тихо. Но Ла Рукет ответил, продолжая безмятежно курить:

– Да нет, погодите; я хочу докурить сигару… Нас предупредят, когда мы понадобимся. Я просил, чтобы нас предупредили.

Они были одни в маленьком кокетливом кафе, устроенном в глубине садика, выходившего на угол набережной и улицы Бургонь. Выкрашенные в нежно-зеленый цвет стены, крытые бамбуковой плетенкой, и широкие окна в сад делали кафе похожим на теплицу, которую превратили в парадный буфет при помощи больших зеркал, столов, прилавков красного мрамора и мягких скамеечек, обитых зеленым репсом. Одно из широких окон было открыто, и в комнату вместе со свежим дыханием Сены вливался теплый воздух чудесного весеннего дня.

– Итальянская война[54] увенчала его славой, – сказал Ла Рукет, продолжая начатый разговор. – Сегодня, даруя стране свободу, он выказывает всю силу своего гения…

Ла Рукет говорил об императоре. Он стал превозносить значение ноябрьских декретов[55], предусматривавших широкое участие главных учреждений страны в политике государя, и введение должностей министров без портфелей, которым поручалось представлять в палате правительство. Это – возврат к конституционному режиму, к тому, что было в нем здорового и разумного. Открывается новая эра – эра либеральной Империи. В упоении и восторге Ла Рукет стряхнул пепел со своей сигары.

Ламбертон покачал головой.

– Он несколько поспешил, – пробормотал он. – Можно было бы подождать. Торопиться некуда.

– Ах нет, нет, уверяю вас! Что-то надо было предпринять, – горячо заговорил молодой депутат. – Именно здесь и сказывается его гений.

Понизив голос, с глубоким проникновением в суть дела, он разъяснил политическое положение. Император очень обеспокоен посланиями епископов в связи с посягательством туринского правительства на светскую власть папы. С другой стороны, во Франции шевелится оппозиция, для страны наступает тревожное время. Пришла пора попытаться примирить партии и разумными уступками привлечь на свою сторону недовольных политических деятелей. Ныне император признал авторитарную империю несостоятельной; он создает либеральную империю, которая своим примером просветит всю Европу.

– Все равно он действует слишком поспешно, – повторял де Ламбертон, продолжая качать головой. – Либеральная империя – это очень хорошо, понимаю. Но это нечто неизвестное, дорогой друг, совершенно неизвестное…

Он произносил это слово на разные лады, помахивая рукой в воздухе. Ла Рукет больше ничего не сказал: он допивал свой грог. Оба депутата сидели, рассеянно поглядывая на небо через открытое окно, как будто пытаясь отыскать это неизвестное там, по ту сторону набережной, около Тюильри, где колыхалась мутная дымка. Позади них, в глубине коридоров, с глухими раскатами, как надвигающаяся гроза, снова разразился ураган криков.