Он снова взялся за перо, подыскивая заключительные фразы. Дюпуаза пожелал стать префектом в Ниоре, на своей родине. И теперь министр, принимая важные решения, прежде всего думал о департаменте Де-Севр и управлял всей Францией, согласуясь с советами и требованиями старого приятеля по годам бедствий. Он заканчивал секретное письмо к префектам, когда Кан вдруг закричал сердито:
– Что за мерзость! – И, хлопнув рукой по газете, обратился к Ругону: – Вы читали? Тут в самом начале статья, возбуждающая низкие страсти. Послушайте, что в ней говорится: «Карающая рука должна быть рукой непорочной, ибо когда несправедлив суд, то общественные связи расторгаются сами собой». Понимаете? А хроника происшествий! Там рассказывается, как одну графиню увез сын лабазника! Нельзя пропускать таких вещей в газеты! Это подрывает в народе уважение к высшим сословиям.
Тут вмешался д’Эскорайль:
– А повесть еще ужасней[53]. Там идет речь о благовоспитанной женщине, обманывающей своего мужа. Писатель не заставил ее даже испытать угрызений совести.
Ругон сделал грозное движение.
– Да-да, мне уже говорили об этом, – сказал он. – Вы, наверное, заметили, что некоторые места я отметил красным карандашом. И ведь это наша газета! Мне каждый день приходится выправлять в ней строку за строкой. Ох! Самая лучшая из них ничего не стоит, все их надо бы прихлопнуть. – И прибавил, строго поджав губы: – Я послал за главным редактором. Жду его к себе.
Полковник взял газету из рук Кана, выразил свое негодование и передал Бежюэну, который возмутился в свою очередь. Ругон размышлял, опершись локтями на стол и полузакрыв глаза.
– Кстати, – сказал он, поворачиваясь к своему секретарю, – бедняга Югенен вчера умер. Освободилось место инспектора. Надо кого-нибудь назначить. – И, заметив, что трое друзей у камина быстро подняли голову, добавил: – О, место неважное, шесть тысяч франков. Правда, там и делать-то совсем нечего.
Но тут его перебили. Дверь соседнего кабинета открылась.
– Входите, входите, господин Бушар! – воскликнул Ругон. – Я только что собирался послать за вами.
Бушар, с неделю тому назад назначенный начальником отделения, принес свой доклад о мэрах и префектах, добивавшихся ордена Почетного легиона. Ругону нужно было распределить между самыми достойными двадцать пять офицерских и кавалерских крестов. Он взял доклад, внимательно прочел список имен и начал листать дела представляемых к награде. Тем временем начальник отделения подошел к камину и пожал руки присутствующих. Затем, повернувшись спиной к огню, поднял полы сюртука и стал греть себе ляжки.
– Вот мерзкий дождь! – пожаловался он. – Весна будет поздняя.
– Просто потоп, – сказал полковник. – Предчувствую приступ подагры, у меня всю ночь стреляло в левой ноге.
Помолчали.
– Что жена? – опросил Кан.
– Благодарю вас, здорова, – ответил Бушар. – Она, кажется, хотела заехать сегодня.
Опять помолчали. Ругон листал бумаги. Дойдя до одного имени, он остановился:
– Изидор Годибер… Это тот, что пишет стихи?
– Вот именно! – сказал Бушар. – Он мэр города Барбевиля с тысяча восемьсот пятьдесят второго года. На каждое счастливое событие, на свадьбу императора, на родины императрицы, на крещение принца Империи он присылает их величествам прекрасные оды.
Министр презрительно скривился, но полковник заметил, что он читал эти оды и, по его мнению, они остроумны. Он даже процитировал ту, в которой император сравнивался с бенгальским огнем. И без всякого перехода, несомненно для личного удовольствия, эти господа пустились вполголоса восхвалять императора. Теперь они стали ярыми бонапартистами – вся клика. Двое кузенов – полковник и Бушар – помирились и больше не шпыняли друг друга принцами Орлеанскими и графом Шамбором; зато теперь они наперебой состязались в своих похвалах императору.
– Ну нет, этот не годится! – воскликнул вдруг Ругон. – Жюслен – это ставленник Марси. К чему мне награждать друзей моего предшественника?
И он вычеркнул имя, так нажав пером, что продрал бумагу.
– Однако, – спохватился он, – надо найти кого-нибудь… Это офицерский крест.
Сидевшие у камина не шевельнулись. Д’Эскорайль, несмотря на свою молодость, неделю тому назад получил крест кавалера; Кан и Бушар имели уже офицерские кресты, полковник недавно удостоился наконец звания командора.
– Кому же дать офицерский крест? – повторил Ругон и снова стал рыться в бумагах. Он остановился, словно пораженный внезапною мыслью.
– А вы тоже как будто мэр, господин Бежюэн? – спросил он.
Бежюэн лишь кивнул раз-другой. За него ответил Кан:
– Ну конечно; он мэр Сен-Флорана, той местности, где у него хрустальный завод.
– Тогда дело в шляпе, – сказал министр, обрадованный возможностью протолкнуть одного из своих. – В самом деле, у него ведь только кавалерский крест. Бежюэн, вы никогда ни о чем не просите. Мне всегда приходится заботиться о вас.
Бежюэн улыбнулся и поблагодарил. Он действительно никогда ни о чем не просил. Но он постоянно был здесь, под рукой, молчаливый и скромный, поджидая, не перепадет ли чего, и подбирал все.
– Леон Бежюэн, не так ли? Впишем его вместо Пьера-Франсуа Жюслена, – сказал министр, производя замену имен.
– Бежюэн, Жюслен – это в рифму, – заметил полковник.
Шутка показалась всем очень тонкой. Они долго смеялись. Наконец Бушар унес подписанные бумаги. Ругон поднялся: у него всё ныли ноги; в дождливые дни, говорил он, это его очень мучило. Между тем время шло; из всех отделов доносилось отдаленное жужжание. Торопливые шаги пересекали соседние комнаты, двери открывались и закрывались. Долетало шушуканье, заглушенное драпировками. Приходили другие чиновники, тоже приносившие бумаги на подпись. Эта сутолока означала, что административная машина работает полным ходом и что здесь производится чрезвычайное количество разных бумаг, пересылаемых из отделения в отделение. И по-прежнему среди этого оживления за дверью приемной висело тяжелое молчание двадцати с лишком человек, безропотно дремавших под присмотром Мерля в ожидании, когда его превосходительство соизволит их принять. Охваченный лихорадкой деятельности, Ругон метался между этими людьми. Огромный, с самоуверенным лицом и жирной шеей, брызжущий силой, он вполголоса отдавал какие-то приказания в углу кабинета, внезапно обрушивался потоком бешеных слов на какого-нибудь чиновника, распределял работу и с размаху решал дела.
Появился Мерль; его важного спокойствия не мог бы поколебать даже самый грубый прием.
– Господин префект Соммы… – начал он.
– Опять! – яростно перебил Ругон.
Курьер склонился, выжидая возможности вставить слово.
– Господин префект Соммы просил узнать, может ли ваше превосходительство принять его сегодня. В противном случае он просит ваше превосходительство назначить ему час на завтра.
– Я его приму сегодня. Пусть потерпит, черт подери!
Дверь кабинета оставалась приоткрытой, и в щелку видна была приемная – просторная комната с большим столом посередине и с длинными рядами красных бархатных кресел вдоль стен. Все кресла были заняты; какие-то две дамы даже стояли у стола. Головы осторожно повернулись, и в кабинет министра скользнули просительные взгляды, горевшие желанием войти. У дверей префект Соммы, маленький бледный человечек, разговаривал со своими коллегами из Шера и Юра. Так как он приподнялся, без сомнения полагая, что будет сейчас принят, Ругон поспешил сказать Мерлю:
– Через десять минут, слышите? Сейчас я никого не могу принять.
Он еще не договорил, как вдруг заметил, что через приемную идет Белен д’Оршер. Быстро шагнув ему навстречу, Ругон втащил его за руку в кабинет и закричал:
– Ну входите же, дорогой друг! Вы только что приехали, вам не пришлось ждать? Что нового?
Дверь закрылась при оторопелом молчании приемной. Ругон и Белен д’Оршер вели вполголоса беседу у окна. Судья, недавно назначенный первым председателем парижского суда, надеялся на пост министра юстиции, но император, которого прощупывали на этот предмет, оставался непроницаем.
