Ругон листал дело и перечитывал в конце писем пометки красным карандашом, сделанные его рукой.

– Пенсия госпоже Жалагье увеличена до тысячи восьмисот франков; госпожа Летюрк получила табачную лавку… Поставки от госпожи Шардон приняты… Для госпожи Тетаньер пока нет ничего… А! Скажете также, что я устроил дело девицы Эрмини Бийкок. Я о ней говорил; дамы соберут приданое, необходимое для свадьбы с соблазнившим ее офицером.

– Тысяча благодарностей вашему превосходительству, – сказал Мерль, кланяясь.

Когда он выходил, в дверях показалась прелестная белокурая головка в розовой шляпке.

– Можно войти? – спросил нежный голосок.

Госпожа Бушар вошла, не дожидаясь ответа. В приемной не оказалось курьера, и она прошла прямо в кабинет. Ругон усадил ее, назвав «моя милая детка», и на миг задержал ее маленькие ручки в перчатках в своих ладонях.

– У вас ко мне что-нибудь важное? – спросил он.

– Да-да, очень важное, – ответила она с улыбкой.

Тогда он велел Мерлю не впускать никого.

Д’Эскорайль, закончивший отделку ногтей, подошел поздороваться с госпожой Бушар. По ее знаку он нагнулся, и она быстро шепнула ему что-то. Молодой человек в ответ одобрительно кивнул. Он взял свою шляпу и сказал Ругону:

– Я пойду завтракать; больше, по-моему, никаких дел не осталось… Разве только то место инспектора… Надо назначить кого-нибудь.

Министр в нерешительности покачал головой:

– Да, надо кого-нибудь назначить. Мне уже называли кучу имен. Да я не люблю назначать тех, кого не знаю.

Он поглядел вокруг по углам комнаты, словно ища подходящего человека. Его взгляд вдруг остановился на Бежюэне, молчаливо и покойно расположившемся в кресле у камина.

– Господин Бежюэн! – позвал он его.

Тот кротко открыл глаза и не сдвинулся с места.

– Хотите быть инспектором? Я вам объясню: место на шесть тысяч франков, делать там нечего; его вполне можно совместить с вашими депутатскими обязанностями.

Бежюэн закивал. О да, он согласен. Когда дело было покончено, он задержался все-таки на несколько минут, чтобы разнюхать, не перепадет ли еще чего-нибудь. Но, почувствовав, что на сегодня уже все, он, медленно волоча ноги, удалился следом за д’Эскорайлем.

– Вот мы и одни! Ну, в чем дело, милая детка? – спросил Ругон хорошенькую госпожу Бушар.

Он выкатил кресло и уселся перед ней посреди кабинета. Теперь он рассмотрел ее туалет – платье из бледно-розового индийского кашемира, очень мягкое, облегавшее ее, как пеньюар, – оно не столько одевало, сколько раздевало ее. Нежная ткань колыхалась как живая на ее руках и груди; пышные складки мягкой юбки подчеркивали округлость ног. Это была нагота – искуснейшая, обдуманная и соблазнительная. Все было рассчитано: даже талия сделана повыше, чтобы резче выделить бедра. Из-под платья не виднелось ни краешка нижних юбок – на ней, казалось, вовсе не было белья. И при всем том она была чудесно одета.

– Ну, в чем дело? – повторил Ругон.

Она улыбнулась и, не произнося ни слова, откинулась на спинку кресла. Из-под розовой шляпки видны были завитые волосы, влажные белые зубы сверкали из-за полуоткрытых губ. Маленькое ласковое личико выражало страстную покорную просьбу.

– Я хочу попросить вас кое о чем, – проговорила она наконец и быстро прибавила: – Скажите сразу, что вы согласны!

Но он ничего не пообещал. Он хотел все же узнать, в чем дело. Он не доверял дамам. Она придвинулась поближе, и он стал расспрашивать:

– Значит, это что-то важное, раз вы не решаетесь сказать. Придется вас исповедать. Начнем по порядку. Это для мужа?

Она покачала головой, продолжая улыбаться.

– Черт возьми! Значит, для господина д’Эскорайля? Вы о чем-то сговаривались потихоньку.

Она опять ответила: «Нет». И даже сделала досадливую гримаску; он понял, что она нарочно отослала д’Эскорайля. Ругон недоумевал – не знал, что подумать. Тут она придвинула свое кресло поближе и оказалась между его колен.

– Послушайте… Вы не будете ворчать? Вы ведь меня любите немножко?.. Это для одного молодого человека. Вы его не знаете; я вам скажу его имя, как только вы дадите ему место… Ах, место совсем незначительное. Вам нужно только сказать слово, и мы будем бесконечно благодарны вам.

– Это кто-нибудь из ваших родственников? – спросил он снова.

Она вздохнула, томно посмотрела на него, вложила руки в его ладони и сказала тихо-тихо:

– Нет, это мой друг… Боже мой! Я так несчастна!

Она предавалась на его волю, она отдавалась ему с этим признанием. Эта сладострастная атака была очень умело задумана; она рассчитывала победить таким образом его малейшие колебания. Он подумал даже, что она нарочно сочинила эту хитрую историю, желая соблазнить его, предполагая, что так, едва вышедши из объятий другого, она покажется ему еще желанней.

– Но ведь это гадко! – закричал он.

Тогда быстрым и развязным движением она закрыла ему рот рукой без перчатки и вся прижалась к нему. На томном лице полузакрылись глаза. Одно колено обрисовалось под мягкой юбкой, скрывавшей тело не больше, чем тонкая ночная рубашка. Грудь трепетала под крепко натянутой тканью. Ему показалось, что она совсем голая лежит в его объятиях. Тогда он грубо схватил ее за талию, поставил на ноги посреди кабинета и сердито буркнул:

– Черт возьми, будьте же благоразумны!

Она стояла с побелевшими губами и глядела на него исподлобья.

– Да, это гадко и подло! Господин Бушар – прекрасный человек, он слепо вам доверяет… Нет, ни за что я не стану помогать вам обманывать мужа. Я отказываю, отказываю наотрез! Я делаю так, как говорю, я не бросаюсь словами, прелестная моя детка. Конечно, иногда проявляешь снисходительность. Пусть бы еще…

Он запнулся: у него чуть не вырвалось, что он допустил бы д’Эскорайля. Понемногу он успокоился, вновь обрел достойный вид и, заметив, что она дрожит, усадил ее в кресло, а сам стал перед ней и задал ей головомойку. Он прочел ей проповедь по всем правилам, в самых добропорядочных выражениях. Она-де нарушает законы Божеские и человеческие, стоит на краю пропасти, оскверняет семейный очаг, готовит себе старость, полную угрызений. И так как Ругону почудилась на ее губах легкая улыбка, он даже нарисовал ей картину такой старости: пропавшая красота, навеки опустошенное сердце и краска стыда на лице, обрамленном седыми волосами. Затем разобрал ее поступок с общественной точки зрения. Тут он был особенно суров; если чувствительное сердце могло еще служить ей оправданием, то дурному примеру, который она подавала, не было никакого прощения; и начались громы и молнии против мерзкого бесстыдства и распутства современного общества. Затем он заговорил о самом себе. Он является стражем законов и не может злоупотреблять властью для поощрения порока. По его мнению, правительство, отказавшееся от добродетели, неприемлемо. И он закончил вызовом: пусть его противники укажут хоть на один случай покровительства при его управлении, хоть на одну милость, которой у него добились бы путем интриги.

Хорошенькая госпожа Бушар слушала его, сжавшись и опустив голову; из-под розового колпачка ее шляпки виднелась только нежная шейка. Когда Ругон несколько поостыл, она поднялась и, ни слова не говоря, направилась к двери. При выходе, уже взявшись за ручку двери, она посмотрела на него, улыбнулась и прошептала:

– Его зовут Жорж Дюшен. Он старший конторщик в отделении мужа и хочет стать его помощником…

– Нет, нет! – закричал Ругон.

Тогда она ушла, обдав его долгим презрительным взглядом отвергнутой женщины. Она уходила не торопясь, медленно волоча платье, словно желая пробудить в нем позднее сожаление.

С усталым видом министр вернулся на место. Он сделал знак Мерлю следовать за собой. Дверь осталась полуоткрытой.

– Господин редактор «Слова нации», которого ваше превосходительство вызывали, только что прибыл, – сказал курьер, понижая голос.

– Прекрасно! – ответил Ругон. – Но сначала я приму чиновников, они давно здесь сидят.