Каорель вздохнул:

— Теперь пол виноват в трудностях наследника?

— Нет. Пол виноват в том, что его отполировали до чужой красоты и забыли, кто по нему пойдёт.

Двор молчал.

Но это уже было другое молчание. Не приказное. Слушающее.

Яссена обернулась к распорядителю:

— Есть ковровая дорожка?

Тот растерянно посмотрел на Рувену.

— В зале первого пламени дорожки не кладут. Огонь должен видеть камень.

— Тогда не дорожку. Ткань по краям пути, чтобы ребёнок видел границу. Светлую. Без вышивки.

Каорель сразу сказал:

— Невозможно. Это нарушит круг.

— Круг уже нарушен, — произнесла Верена.

Она подошла к одной из пустых чаш у стены.

— Три чаши не горят.

Рувена резко повернулась.

— Почему?

Распорядитель побледнел.

— По перечню бала первого пламени горят четыре чаши ожидания. Остальные зажигаются, когда наследник проявит силу.

— В древнем перечне горят семь, — сказала Верена.

Каорель спокойно ответил:

— Мы используем современную форму. Она утверждена советом.

— Современная форма оставляет три пустых места в зале, где у наследника уже повреждены три печати, — сказала Яссена.

Теперь зал услышал не просто спор о ткани.

Окно. Порог. Стол.

Три повреждённые печати.

Три пустые чаши.

Слишком красиво, чтобы быть случайным.

Рейвард повернулся к распорядителю.

— Зажечь все семь.

— Но по перечню…

— Сейчас.

Распорядитель бросился выполнять приказ. Два служителя поднесли огонь к пустым чашам, но пламя не взялось. Фитили темнели, искры гасли.

Мивель тихо сказал:

— Они закрыты.

Яссена посмотрела на него.

— Что чувствуешь?

— Они как окно раньше. Стоят, но не смотрят.

Каорель произнёс:

— Детские сравнения не помогут зажечь родовые чаши.

— Зато помогают понять, что не так, — сказала Яссена.

Она подошла к ближайшей пустой чаше, но остановилась в двух шагах. Внутри ничего не лежало. Никакого чёрного предмета, никакой нити, никакой явной подмены. Только гладкое дно и аккуратно уложенный фитиль. Слишком аккуратно.

— Эмма, — сказала она, — если в доме лампа не загорается, хотя огонь к ней поднесли, что проверяют?

Няра растерялась от вопроса среди бала и двора.

— Фитиль, госпожа.

— Смотрим.

Рувена жестом велела служителю поднять фитиль щипцами.

Яссена не произнесла запретного слова про опасность. Просто смотрела.

Фитиль оказался коротким. Подрезанным так, что едва касался дна и не доставал до внутреннего кольца чаши.

— Его сделали слишком коротким, — сказала она.

Верена проверила вторую чашу. Там было то же.

Рувена — третью. То же.

Зал зашумел, но Рейвард поднял руку, и шум сжался обратно.

Яссена повернулась к Мивелю.

— Видишь? Не ты не мог зажечь. Чаша не могла принять.

Мальчик смотрел на пустые чаши так, будто они были маленькими товарищами по несчастью.

— Им тоже не хватало?

— Да.

— Можно дать им длиннее?

— Можно.

Рейвард посмотрел на распорядителя.

— Заменить.

— Ваше Величество, запасные фитили…

— В бельевой службе, — неожиданно сказала Эмма. — Для залов их держат в нижнем шкафу у восточного выхода.

Все посмотрели на неё.

Няра покраснела, но выпрямилась.

— Я раньше помогала там, до детской башни.

— Принести, — сказал Рейвард.

Каорель молчал.

Тивира, стоявшая у стены, тоже.

Но Яссена видела, как взгляд старшей хранительницы скользнул к Эмме. Быстро. Осторожно. Недобро.

Ещё одна мелочь, которую нельзя забывать.

Пока служители бежали за заменой, Мивель стоял у края зеркального пола. Яссена присела рядом.

— Хочешь назад?

Он посмотрел на толпу.

— Нет.

— Хочешь дальше?

— Не сейчас.

— Хорошо.

Он моргнул.

— Можно так сказать?

— Уже сказал.

Печати не было рядом, но где-то далеко, в детской башне, печать слова, наверное, снова вспыхнула. Яссена почти почувствовала это через кольцо.

Рейвард подошёл к ним.

— Мы можем остановить бал.

Мивель посмотрел на него.

— А первый огонь?

— Подождёт.

— А если Каорель скажет…

— Пусть скажет мне.

Мальчик обдумал. Потом покачал головой.

— Нет. Я хочу, чтобы чаши тоже не были закрыты.

И этим решил больше, чем весь совет.

Новые фитили принесли быстро. Эмма сама проверила их длину при Рувене и Верене. Велт записал каждое действие, хотя перо опять дрожало. Семь чаш зажглись одна за другой. Когда последняя вспыхнула, зеркальный пол перестал казаться таким глубоким. В нём стало больше золотого света и меньше чужих глаз.

Но центральный светильник всё ещё стоял высоко.

Слишком высоко.

Каорель как будто ждал, когда все устанут от мелких исправлений.

— Теперь, когда бытовые неудобства устранены, наследник может приступить к главной части бала, — произнёс он. — Подойти к центральному светильнику, призвать первое пламя и поднять его перед двором.

Мивель снова побледнел.

Яссена посмотрела на светильник.

Вот главная ловушка.

Не плащ. Не пол. Не чаши.

Высота.

Требование поднять пламя перед всеми. Сделать то, что выглядит красиво со стороны и совершенно не нужно дому.

— Он не достанет, — сказала Яссена.

— Наследник должен не доставать, а призывать, — ответил Каорель.

— Куда?

— В светильник.

— Зачем?

Регент чуть улыбнулся.

— Чтобы двор увидел силу.

— Дом вчера сказал другое.

— Дом не отменял бал.

— Дом не просил ставить пламя на такую высоту, чтобы ребёнок смотрел на него снизу.

Рувена вмешалась:

— Высота центрального светильника установлена традицией.

Яссена медленно повернулась к ней.

— Для чьего роста?

Советница замолчала.

Верена тихо сказала:

— Для совершеннолетнего наследника, впервые входящего в круг двора.

— Ему пять, — сказала Яссена.

В зале это прозвучало почти неприлично.

Потому что все видели Мивеля в ленте рода, перед семью чашами, у первого пламени. Но слишком многие забыли простое: ему пять. Он не маленький король. Не знак. Не орудие в споре за регентство. Ребёнок.

Рейвард подошёл к центральному светильнику.

— Опустить.

Распорядитель побледнел.

— Он закреплён в полу, Ваше Величество.

Яссена почти рассмеялась от усталости. Конечно.

Конечно, закреплён.

Всё, что мешало ребёнку, во дворце почему-то всегда было “закреплено”, “утверждено” и “так положено”.

Она оглядела зал.

Столы у стен. Низкие подставки для даров. Серебряные блюда. Салфетки. Музыкантская скамья. Пустая круглая чаша у дальнего края, видимо, для цветов или приветственных лент.

— Низкий стол, — сказала она.

Каорель закрыл глаза на мгновение.

— Опять стол.

— Да, регент. Удивительно, как часто дом держится на том, за чем люди могут сесть рядом.

Она указала на круглую чашу у стены.

— Перенести её в центр. Поставить на низкий стол. Большой очаг уже принимал Мивеля через слово. Первое пламя должно прийти туда, куда ребёнок может положить руки, а не тянуться к чужой высоте.

Рувена смотрела на светильник.

— Формально пламя должно перейти в центральный свет.

— Тогда пусть центральным станет то, что стоит в центре, — сказала Яссена. — Не то, что закрепили много лет назад для другого роста.

В зале кто-то тихо сказал:

— Верно.

Яссена не увидела кто. Женщина на галерее? Один из старших слуг? Кто-то из дворян? Неважно. Важно, что зал переставал быть единой стеной глаз. В нём появлялись люди.

Каорель почувствовал это.

— Ваше Величество, если каждый предмет обряда будет переставлен по просьбе кормилицы, двор не признает бал.

Мивель вдруг сказал:

— А если всё стоит так, чтобы я не смог, это тоже бал?

Вопрос попал точнее, чем любая взрослая фраза.