Зиновьева встала из-за стола.

— Денис, — сказала она, и голос её поднялся на полтона, — ты предлагаешь вводить радиоизотоп в нестабильную алхимическую среду? Мы понятия не имеем, как суррогат отреагирует на технеций. Тяжёлые металлы могут выступить катализатором. Если алхимическая матрица воспримет изотоп как угрозу, она может запустить защитную реакцию. Цепную и спонтанную. Мы получим экзотермический выброс в замкнутой системе, и пациент сгорит изнутри.

— Или взорвётся, — добавила она тише.

Грач посмотрел на неё. Потом на Семёна. Он не спорил с Зиновьевой, потому что Зиновьева была права, риск существовал, и был огромным. Но Грач молчал и смотрел на Семёна, и в этом взгляде Семён прочитал вопрос, обращённый к старшему.

Семён стоял у окна. Дождь за стеклом не прекращался. Пульс Аркадия Дмитриевича отстукивал сто десять ударов в минуту, и к утру будет сто двадцать, а к обеду сто тридцать, и где-то на этой кривой лежала точка невозврата, после которой сердце сдастся.

Семён вспомнил Илью. Не конкретный момент, а принцип, вбитый в него за месяцы работы рядом с Разумовским: лекарь не имеет права бояться рисковать, когда все безопасные варианты ведут к смерти пациента. Страх, это роскошь для тех, у кого есть запасной план. У Семёна запасного плана не было.

— Риск, девяносто процентов, — сказал Семён вслух, и собственный голос звучал для него чужим, спокойнее, чем он чувствовал себя внутри. — Шанс на спасение без этого, ноль. Илья рискнул бы.

Он отвернулся от окна. Посмотрел на Зиновьеву, на Грача, и ощутил, как что-то сдвигается внутри, в том месте, где у хирургов располагается способность принимать решения, от которых зависит чужая жизнь.

— Александра, — сказал Семён, — готовь изотоп. Технеций-99 м, минимальное разведение, десять милликюри. Денис, идём в процедурную.

Первым упал нейрохирург.

На его бейдже было написано латинскими буквами: «Доктор Кемаль Озтюрк». Он упалл у стены бокса, где стоял последние часы, и его тело, с руками по швам и мутными открытыми глазами, вдруг дрогнуло.

Я увидел, как зрачки, расширенные до краёв радужки, резко сузились. Мышцы лица ожили, губы шевельнулись, и из горла вырвался хрип, мокрый, булькающий, звук человека, которого вытащили из воды.

Он осел на пол. Колени подогнулись, спина поехала по стене, и он сполз на пол с выражением, проснувшегося посреди кошмара и не понимающего, где находится.

За ним начали оседать двое других, ассистенты, чьих имён я не знал, молодые хирурги, которых Радулов взял под ментальный контроль и использовал как живые инструменты для операции Анны.

Балков развернулся к ним, его двое людей рванули к турецким врачам, перехватывая падающие тела. Менталисты Канцелярии действовали на автомате, профессионально, один поддержал Озтюрка за плечи, второй проверил пульс на шее у ассистента. Я отметил это, но думал о другом.

Радулов ушёл. Его ментальный контроль обрывался постепенно. Хирурги, которые до этого зависли, приходили в себя. Обрыв контроля означал, что связь с хозяином была насильственной и внешней, в момент бегства Радулов просто отключил канал, бросив инструменты.

На стойке капельницы сидел Ворон. Единственный глаз смотрел на турецких хирургов, и по тому, как дух склонил голову набок, я понял, что он видел то же, что видел я.

— Лукумон, — сказал он. — Между моментом отключения и моментом полного пробуждения проходит окно, несколько минут, когда астральный след ещё свеж, когда остаточные образы ещё лежат на поверхности сознания.

— И? — нахмурился я.

— Я работал с Серебряным. Я знаю, как считывать остаточный ментальный след, — ответил Ворон, и скрипучий голос был сухим. — Серебряный делал это через тактильный контакт с объектом. Ему нужна была точка соприкосновения, через которую Искра входила в чужое сознание.

— Хочешь сказать, я могу увидеть Радулова, — догадался я.

— У тебя есть пять минут, — поправил Ворон. — След тает. Если хочешь что-то увидеть, действуй сейчас.

Я подошёл к Озтюрку. Нейрохирург сидел на полу и его мутные, блуждающие глаза медленно фокусировались на моём лице. Он узнавал меня. Губы шевельнулись, и я прочитал по ним слово, турецкое, которого не знал.

— Простите, — сказал я.

Я положил правую руку ему на плечо.

Ворон слетел со стойки и сел мне на левое плечо. Когти впились в ткань рубашки, и от его легкого тела, но пронизанного Искрой, шёл направленный холод, как луч фонаря в темноте. Ворон выстраивал линзу.

Меня затянуло.

Чужое сознание было тёмным и рваным. Я стоял посреди развороченной памяти турецкого хирурга, и обрывки его воспоминаний лежали вокруг меня, как разбросанные бумаги. Мимо мелькали личные образы, лицо женщины, детский смех, коридор университетской клиники. Я их отбрасывал.

Мне нужен был Радулов. Его след. Его план.

И я нашёл.

На дне сознания Озтюрка, там, где ментальный контроль Радулова оставил самый глубокий отпечаток, лежали визуальные фрагменты, обрывки образов, которые Радулов передавал через канал управления, когда давал хирургу инструкции. Радулов думал образами и они просочились в память инструмента.

Я увидел карту. Европа, от Атлантики до Урала, и на ней были точки, соединённые линиями. Прага, Вена, Стамбул, Эфес, знакомые узлы, о которых говорил Ворон. Но рядом с ними были другие, десятки точек, разбросанные по всему континенту, и от каждой шла линия к одному месту, к центру паутины, расположенному где-то в Восточной Европе. Изображение было размытым, я не мог прочитать название, но контуры границ, рек и горных хребтов отпечатались в моей памяти.

Карта мелькнула и исчезла. На её месте вспыхнул чертёж. Установка. Вот оно!

Масштабная линейка на полях чертежа показывала размеры, и когда мой мозг обработал цифры, в животе похолодело.

Промышленный комплекс, рассчитанный на выкачивание Искры в масштабах, которые делали Эфес демонстрационным стендом, игрушкой, пробным запуском перед чем-то настоящим.

Рядом с чертежом плавал ещё один образ, тусклый, почти угасший. Расчёты. Таблицы с цифрами, в которых я узнал единицы измерения Искры, архаичные, довоенные, но понятные. Числа в правой колонке были такими большими, что мой мозг отказывался их осмыслять. Радулов считал мощность. Он рассчитывал, сколько Искры можно выкачать из одного города, из области и страны.

Видение рвалось, как гнилая ткань. Образы тускнели. Ворон на моём плече сжал когти, и я почувствовал, как его Искра дрожит от напряжения, удерживая линзу, которая расплывалась.

Последним мелькнул силуэт. Тёмный, без деталей, больше человеческого роста. Радулов смотрел на что-то, и его взгляд, пропитавший этот образ, был наполнен тем, что я, лекарь, привыкший диагностировать эмоции по физиологическим маркерам, определил бы как предвкушение.

Браслет обжёг мне запястье. Он защитил меня. Я отдёрнул руку от плеча Озтюрка, видение рассыпалось и подземный бокс хлынул обратно.

— Что ты видел? — спросил Ворон.

Фырк на правом плече молчал. Он чувствовал мои эмоции через привязку, и по тому, как его тело напряглось, я знал, что он уловил главное.

— Эфес — это прототип, — сказал я. — Испытательный стенд. Радулов отрабатывал здесь технологию, тестировал её в малом масштабе. Где-то в Восточной Европе, в центре его сети, строится установка, рассчитанная на промышленное выкачивание Искры. Мощность в сотни раз больше. Он собирается высосать целый регион.

В боксе стало тихо. Ррык поднял голову, его грива вспыхнула ярче, с резким оранжевым оттенком. Шипа прижала уши.

— Карту запомнил? — спросил Ворон.

— Запомнил, — ответил я. — Размыто. Восточная Европа, горные хребты, реки. Точное место закрыто, но если наложить контуры на реальную карту, мы сузим поиск.

— Сузим, — повторил Ворон. — И найдём.

На моём плече шевельнулся Фырк. Коготки вцепились в воротник.

— Двуногий, — сказал он, и голос его был серьезным, без привычного ворчания, — этот твой папаша совсем с катушек слетел. Города ему мало. Регион подавай. Может, нам стоит поторопиться?