Если эндотелий сосудов разрушается системно, в коже, в лёгких, в капиллярах по всему телу, то это вопрос времени. Сейчас утечка плазмы компенсирована. Через несколько часов, через сутки, лёгкие начнут заполняться жидкостью, и девочка утонет в собственной плазме, лёжа на больничной койке.

Телефон на стене ординаторской резко зазвонил.

Семён вздрогнул. Тарасов дёрнулся к телефону, но Семён оказался ближе и снял трубку.

— Величко, — сказал он.

— Лекарь Величко! — голос дежурной медсестры из терапевтического корпуса был высоким. — Ваша пациентка из четвёртой палаты! Ей резко хуже! Она задыхается, мы не можем её уложить, она хрипит, изо рта идёт пена!

Семён положил трубку. Именно положил, аккуратно, на стол, рядом с анализами девочки, у которой утечка из капилляров лёгких, три минуты назад описанная Ордынской как «компенсированная» и «минимальная», только что перестала быть и тем, и другим.

Он посмотрел на Грача. Лицо диагноста было серым. Грач стоял у доски и не двигался, и руки, скрещённые на груди, побелели в суставах от давления, Семён увидел, как кадык дёрнулся, раз, другой. Грач глотал. Семён знал это движение по себе. Так глотают, когда стена желудка начинает сокращаться от стресса, и единственный способ не дать этому вырваться наружу, глотать и дышать через нос.

— Четвёртая палата, — сказал Семён, и голос его оказался ровнее, чем он ожидал. — Терапевтический корпус. Бегом.

Тарасов выхватил из рук Коровина реанимационный чемодан и рванул к двери. Коровин вскочил следом, на ходу доставая из кармана халата перчатки. Зиновьева оттолкнулась от стола, опрокинув одну из кофейных чашек, и побежала за ними.

Ордынская соскочила с дивана и метнулась к выходу, обогнав Зиновьеву на повороте. Раскрытая карта пациентки осталась лежать на диване.

Семён обернулся. Грач стоял у доски.

— Денис, — сказал Семён.

Грач моргнул. Руки разжались, упали вдоль тела, и он двинулся к двери, медленно, на негнущихся ногах. Семён подхватил его за локоть и потащил за собой.

Стеклянный переход между корпусом Диагностического центра и старым терапевтическим зданием тянулся. Семён бежал по нему вторым, за Тарасовым, и подошвы скользили по кафельному полу. Коридор закончился и они влетели в двери терапевтического корпуса.

Четвёртая палата была в конце коридора.

Дверь стояла нараспашку. У входа жалась дежурная медсестра, прижимавшая к груди лоток с ампулами.

Тарасов ворвался первым. Семён за ним. Коровин, Зиновьева, Ордынская.

Девочка лежала на кровати. Спинка была поднята, подушки сбиты в ком, и мокрая простыня со слезами розовой жидкости скомкалась. Девочку звали Катя, ей было четырнадцать лет. Лицо бледное, с тёмными кругами под глазами, но осмысленное, с испуганной полуулыбкой.

Сейчас лицо было синим. Губы, ногтевые ложа, кончик носа, мочки ушей, всё, что врач проверяет первым, имело цвет, от которого Семён почувствовал, как у него самого перехватило в грудной клетке. Центральный цианоз. Кислород не доходил до тканей.

Из приоткрытого рта выходила розовая пена. Пена шла с каждым выдохом, пузырилась на губах, стекала по подбородку, и грудная клетка ходила ходуном, с частотой, намного превышавшей норму. На вдохах из груди доносился булькающий звук, и этот звук Семён знал. Крепитация. Лёгкие были залиты жидкостью. Альвеолы, миллионы крошечных пузырьков, в которых происходил газообмен, заполнялись плазмой, просочившейся через разрушенный эндотелий капилляров, и с каждым вдохом девочка втягивала всё меньше воздуха и всё больше собственной крови.

Она тонула. В собственных лёгких, на больничной койке терапевтического корпуса.

Тарасов бросил реанимационный чемодан на соседнюю кровать, щёлкнул замками и выхватил ларингоскоп.

— Интубация! — рявкнул он, разворачиваясь к кровати. — Коровин, трубу, семёрку! Зиновьева, кислород, высокий поток! Ордынская, ко мне, держишь сосуды!

Семён повернулся к двери. В дверном проёме стоял Грач. Лицо его было неподвижным, и глаза смотрели на девочку. Семён увидел в этих глазах то, чего никогда раньше у Грача не видел.

Ему было страшно.

Четвёртая палата встретила их запахом раньше, чем картиной. Семён уловил его с порога: сладковатый, тёплый, металлический, с той самой нотой, что висит над раскрытой грудной клеткой на операционном столе. Кровь. Источником на этот раз были лёгкие.

Катя лежала на кровати с поднятой спинкой, и подушки сбились ей под лопатки. Грудная клетка ходила часто, рёбра проступали под взмокшей сорочкой, и каждый вдох выходил с булькающим клокотанием из глубины груди. Синева легла на губы, на ногтевые ложа, на кончик носа и мочки ушей. Из приоткрытого рта с каждым выдохом поднималась розовая пена, пузырилась и стекала по подбородку на простыню.

Семён знал этот цвет. Плазма стояла в альвеолах, в тех миллионах крошечных пузырьков, через которые в кровь заходит кислород, и они заполнялись жидкостью, и каждый вдох давал девочке меньше воздуха, чем предыдущий. Она тонула. Лёжа на больничной койке терапевтического корпуса, под лампой дневного света, в трёх минутах ходьбы от ординаторской, где они полчаса спорили о дифференциальном ряде.

Тарасов бросил чемодан укладки на соседнюю кровать, щёлкнул замками и откинул крышку. Ларингоскоп он выхватил не глядя, рукой, знавшей укладку наизусть.

— Интубация! — голос реаниматолога ударил по палате. — Коровин, трубу, семёрку! Зиновьева, кислород, высокий поток! Ордынская, ко мне, держишь сосуды!

Палата пришла в движение. Коровин рвал упаковку с эндотрахеальной трубкой и зубами сдёргивал колпачок со шприца для манжеты. Зиновьева крутила вентиль кислородного баллона у стены, и шипение газа влилось в клокотание Катиного дыхания. Дежурная медсестра прижалась к стене с лотком ампул, и Семён махнул ей рукой, освобождая подход к изголовью.

Ордынская подошла к кровати с другой стороны.

Инструментов она не доставала. Биокинетику инструменты ни к чему. Лена занесла обе ладони над грудью девочки, в десяти сантиметрах от сорочки, не касаясь, и закрыла глаза. Семён видел, как у неё напряглись плечи, как сошлись брови, как пальцы чуть согнулись, словно она удерживала между ними что-то тяжёлое и скользкое.

Биокинез не лечил разрушенный эндотелий. Залатать капилляры, прохудившиеся по всему телу, Лена не могла. Она делала единственное, что было ей по силам: обжимала сосуды снаружи, усилием воли сводила стенки протекающих капилляров в лёгких, как пальцами зажимают надорванный шланг. Плазма продолжала сочиться, но медленнее. Это давало время. Буквально минуты.

Тарасов запрокинул девочке голову, ввёл клинок ларингоскопа в правый угол рта и отжал язык влево. Семён стоял рядом и видел, как реаниматолог приподнял рукоятку, открывая надгортанник, как блеснул в свете лампы влажный вход в гортань.

— Трубу, — бросил Тарасов, не отрывая взгляда.

Коровин вложил трубку ему в правую руку прямой, выверенной подачей. Тарасов провёл её вдоль клинка, мимо голосовых связок, вниз, в трахею, движением, в котором не нашлось места ни лишнему миллиметру, ни секунде промедления. Вынул клинок. Коровин раздул манжету, подсоединил мешок Амбу и сжал его.

Грудная клетка девочки приподнялась. Ровно, симметрично, под давлением чистого кислорода, шедшего теперь прямо в лёгкие, минуя залитую пеной глотку.

— Дыхание есть, — сказал Тарасов, прижав фонендоскоп к боку девочки. — С обеих сторон. Стоим в трахее.

Розовая пена на губах перестала прибывать. Коровин ритмично сжимал мешок, и с каждым сжатием в синюю кожу Кати возвращался намёк на живой цвет, бледный, медленный, но возвращался.

Семён выдохнул. Только теперь он понял, что не дышал последние полминуты.

Ордынская покачнулась.

Семён повернулся к ней. Лена стояла с закрытыми глазами, ладони по-прежнему висели над грудью девочки, но из правой ноздри у неё текла кровь, тонкой струйкой по губе, по подбородку, и капала на воротник халата. Лицо стало серым.