Посреди бокса стояла кровать.

Функциональная, с подъёмной спинкой и боковыми решётками, опутанная проводами и трубками. От стоек по обе стороны к ней тянулись капельницы, и рядом с привычной медицинской техникой, с монитором и инфузоматами, стояло что-то ещё. Приборы, каких я не встречал ни в одной клинике. Гранёные кристаллы в латунной оправе, оплетённые той же системой трубок, и в глубине кристаллов пульсировал тусклый свет. От них к телу на кровати тянулись тонкие нити, мерцавшие на самой грани видимости.

Артефакты, те самые, что качают Искру. Я видел работу Демидова, я слышал об этих установках от Совета, и теперь смотрел на одну из них вживую.

На кровати лежал человек.

Радулов опустил пистолет и убрал его под пиджак. Плечи у него осели, и впервые за весь разговор расчётливость на его лице уступила место усталости, глубокой, копившейся месяцами.

— Знакомься, Илья, — сказал он тихо, и голос его сел. — Твой пациент.

Я шагнул к кровати, потом ещё ближе. Свет бестеневой лампы падал на лицо лежавшего, и я увидел его.

И застыл.

Воздух вышел из меня весь, разом, и не вернулся. Сердце стукнуло, пропустило удар, стукнуло снова. Пол качнулся под ногами. Я смотрел на лицо человека на кровати, и не было сил ни вдохнуть, ни отвести взгляд.

Под бестеневой лампой лежало лицо женщины, истонченное болезнью до предела. Кожа обтягивает кости, виски западают, а щёки уходят в две глубокие ложбины. Лет сорок пять, может, больше, по такому исхудавшему лицу возраст определяется плохо. Я перебрал всю свою память, и такого лица в ней не нашёл. Передо мной лежала незнакомка.

А тело Ильи Разумовского, в котором я прожил больше года, её узнало. Под грудиной разлилась тупая тянущая боль, горячая волна толкнулась вверх, к горлу, и глаза налились слезами сами. Я стоял над кроватью чужой мне женщины и плакал, а причины этим слезам у меня не было.

Нейроны, выросшие в черепе настоящего Ильи, хранили её с младенчества и сейчас разрядились все разом, выбросив в кровь горе сына по матери, которую сначала отняла болезнь, а после неё чужак, занявший это тело и стёрший её из памяти начисто. Тело помнило то, чего не помнил я. На койке умирала мать Ильи Разумовского.

Браслет резким и ледяным холодом обжег кожу на правом запястье, знакомым мне с той ночи в подземном Хранилище Султана. Следом внутри черепа лязгнуло. Глухой металлический звук, которому неоткуда взяться в живой голове, прокатился от виска к виску, и я узнал его: так же щёлкнуло, когда древний металл впервые опустил в моём сознании ментальное забрало. Теперь забрало рухнуло снова, до упора, и за ним навалилось давление.

Давление шло снаружи. Оно мягко и настойчиво ощупывало мою защиту, искало в ней щель, и я понял, что происходит.

Радулов стоял в трёх шагах, у изножья кровати. Пистолет он убрал, руки держал свободно, лицо оставалось спокойным и деловым. Так же он выглядел недавно, в тоннеле, когда наводил ствол на живот Ники. Сейчас он работал без оружия. Магистр-менталист, чьи способности, если верить Совету Старейшин, превосходили всё, с чем Канцелярия сталкивалась за полвека, он выбрал момент. Он показал мне мать на смертной койке, дождался, пока шок распахнёт меня изнутри, и в эту секунду ударил. Развороченный горем разум не держит защиту. Я знал это правило и с другой стороны стола: человека проще всего сломать, когда у него только что отняли близкого.

Браслет держал. Ледяная броня обтекала сознание изнутри, давление отца ползло по ней снаружи и не находило входа. Я ухватился за это ощущение. Горе никуда не делось, оно по-прежнему давило под грудиной, но я отделил его от себя и загнал туда, где оно не мешало стоять и думать. Слёзы вытер, выпрямился, сделал медленный вдох и долгий выдох. Этим ритмом я гасил себе тахикардию перед сложными операциями, и он сработал и сейчас.

Давление снаружи дрогнуло. Я повернул голову и посмотрел Радулову в глаза, в упор, не отводя взгляда. Радулов это заметил. Нажим, давивший на меня изнутри, оборвался, и в его глазах проступило удивление. Брови его едва заметно сдвинулись. Он бил в полную силу, ударом магистра, под который ложились агенты Канцелярии и, скорее всего, сам Серебряный. А сын, лишённый Сонара, без капли Искры, с непонятным браслетом на запястье, удар отразил и поднял на него глаза.

Радулов посмотрел на тёмный металл с гаснущими зелёными насечками у меня на запястье и пересчитывал. В его арифметике что-то не сошлось. Но он точно все понял.

За моей спиной шевельнулась Ника. Я держал её за спиной с той минуты, как закрыл собой от ствола, и сейчас она вышла вперёд, мягко высвободив локоть из моих пальцев. Ее взгляд был прикован к лицу женщины на кровати. Эту женщину Ника не видела. Но сейчас по моему лицу всё поняла. Узнала в истончённой болезнью незнакомке на койке мою мать. Мы и внешне были отдаленно похожи. Страх, державший её всю дорогу под землёй, сошёл с лица. Ника шагнула мимо меня, к изножью кровати, и остановилась напротив Радулова.

— Ты навёл ствол на беременную женщину, — сказала она, голос её не дрожал, — чтобы заставить сына лечить твою жену. Ты больной ублюдок.

Радулов повернул к ней голову. Я ждал вспышки, угрозы. Ничего этого не было. Он смотрел на Нику и в глазах вместо злости проступило скупое уважение. Потом он отвернулся от неё и снова посмотрел на меня. Он ей не ответил. Её слова для него были шумом, который можно переждать.

Я заговорил, не дожидаясь, пока он начнёт.

— Люди на улицах Эфеса, — сказал я ровно. — Они бродят пустыми скорлупками. Лицевые подёргивания, заторможенность, провалы в памяти. Экстрапирамидный синдром у целого города. Это твоя установка?

Радулов молчал. Я смотрел ему в лицо и задал второй вопрос.

— Ты убиваешь целый город ради чего?

Радулов тяжело вздохнул. Плечи его опустились, и на лице выступила усталость, которую он годами прятал под маской магистра.

— Да, — сказал он. — Установка моя. И да, я выкачиваю из них Искру, по крупице, и волю вместе с ней. Но они не умрут, Илья. Они спят наяву. Когда я закончу и уйду, город очнётся и спишет эти недели на дурной сон.

Он кивнул на гранёные кристаллы в латунной оправе, от которых к телу женщины тянулись тонкие мерцающие нити.

— Их энергия питает стазис-кокон, — продолжил он. — Без него её тело отказало бы месяц назад. Отключу машины сейчас и она умрёт в агонии, за полчаса, у тебя на глазах.

Он перевёл взгляд с меня на женщину и обратно.

— Я стал чудовищем ради твоей матери, — сказал он. — Ненавидь меня сколько угодно. Но спасти её можешь только ты.

Я слушал и собирал его слова. История звучала стройно, слишком стройно для правды. Человек, выстроивший подземный реанимационный бокс под мёртвым городом, высосавший Искру из десятков тысяч людей и из всех духов на двадцать вёрст вокруг, не делал бы всего этого ради того, чтобы продлить дыхание одной умирающей. Где-то в его рассказе пряталась ложь, и я её пока не видел. Но я умел ждать, пока симптом проявит себя сам. Я не верил ему ни на грамм.

Радулов не стал дожидаться ответа. Он отвернулся от меня, шагнул к кровати и опустился на край койки рядом с женщиной. Вся выправка магистра, весь холод человека, наводившего на нас ствол, разом сошли с него. К умирающей наклонился муж, и террориста в нём в не осталось.

Радулов взял её руку в обе ладони. Рука была тонкой, кожа да кости, с синими венами под сухой кожей, и ногти на пальцах отросли и пожелтели, их давно никто не подстригал. Он поднёс её пальцы к губам и подержал их там, прикрыв глаза.

Я смотрел на его руки. Те же руки недавно держали пистолет, без единой дрожи, и наводили ствол Нике в живот. Сейчас они осторожно придерживали высохшую ладонь женщины, боясь раскрошить кости.

— Анна, моя любовь, — сказал он, не поднимая головы. — Много лет назад она заболела.

Он говорил тихо, не отрывая глаз от её лица.

— Астральная хворь. Она медленно, изнутри ест нервную систему, год за годом. Сначала отнялись пальцы на левой руке. Потом речь. Потом она перестала меня узнавать, — большим пальцем он провёл по тыльной стороне её ладони. — Наши лекари развели руками. Я повёз её в Москву, в столичную клинику Канцелярии, к лучшим магистрам-целителям Империи.