Лоренс склонился ближе.

— Верно, милорд. Футляр для малой рабочей печати, не для родового штампа.

— А где её рабочая печать? — спросил Тарен.

Вайс ответил не сразу.

— Возможно, потеряна.

— Возможно, украдена, — сказала Мариса.

— Возможно, ты сама её спрятала, — Тарен повернул к ней футляр.

— Возможно. Но если бы я хотела подделать драконью печать, мне нужен был бы футляр побольше.

Лоренс кашлянул, пряча улыбку. Вайс посмотрел на неё с такой злостью, что сомнений почти не осталось: он хотел видеть её мёртвой, а не разговорчивой.

Тарен вернул вещи в мешок, кроме футляра.

— Это останется у меня.

— Конечно, — сказала Мариса. — У меня же такой огромный выбор.

— Начинаешь понимать.

Его невозмутимость была невыносимой.

Стражники, получив приказ, сняли с помоста верёвку. Петля исчезла с перекладины, но Мариса всё равно чувствовала её взглядом, как человек чувствует сквозняк от закрытой двери. Её могли не повесить сейчас, но этот мир уже показал, насколько быстро бумага становится приговором.

Тарен спустился с помоста. Мариса пошла следом, стараясь не хромать. Толпа расступалась перед ним охотно, перед ней — с опасливым любопытством. Кто-то шепнул: «Ведьма». Другой ответил: «Нет, почтовая». Третья женщина прошептала молитву или местный оберег, но Мариса уловила только слово «дракон».

У подножия помоста стояли кони. Один из людей Тарена подвёл гнедую кобылу. Мариса посмотрела на седло и с тоской поняла, что верхом она в этой жизни, вероятно, не ездила. Или ездила, но Ирина Ланская точно не имела нужного опыта. В офисе не требовалось уметь садиться на лошадь под взглядами половины города.

Тарен проследил за её взглядом.

— Поедешь в крытой повозке.

— Я выгляжу настолько плохо?

— Ты выглядишь как человек, который упадёт с лошади через три улицы и создаст задержку.

— Благодарю за деликатность.

— Я практичен.

Повозка стояла чуть дальше, у края площади. Тёмная, крепкая, с узкими окнами и знаком королевской доставки на дверце. Внутри пахло кожей, холодным деревом и бумагой. На сиденье лежал сложенный плащ.

Мариса забралась внутрь с помощью Лоренса, хотя гордость требовала сделать это самой. Сил осталось мало. Когда дверца закрылась, шум площади стал глуше, но не исчез. Сквозь мутное оконце она видела, как Тарен отдаёт распоряжения, как Вайс стоит на ступенях с видом человека, проглотившего гвоздь, как писари собирают листы, испачканные мокрым снегом.

Лоренс сел напротив неё с папками на коленях.

— Не пытайтесь бежать, госпожа Роух, — сказал он без злобы. — Милорд не любит напрасных погонь.

— А удачные?

— Их он заканчивает быстро.

Мариса устало прислонилась к стенке повозки.

— Вы всегда такой ободряющий?

— Я много лет служу рядом с драконом. Оптимизм выветрился.

Это прозвучало так сухо, что Мариса впервые за утро почти улыбнулась.

Повозка тронулась. Колёса загрохотали по мостовой, площадь поплыла за мутным окном. Мариса смотрела на город и пыталась собрать себя по кускам. Чужое имя. Чужое тело. Обвинение. Поддельная печать. Северная станция. Тарен Моргард. И настоящее письмо, которое где-то существует, если подделка потребовалась так срочно.

— Господин Лоренс, — сказала она.

— Просто Лоренс, если милорд не слышит.

— Почему все так боятся писем Моргардов?

Он поднял взгляд от папки.

— Потому что за последние двадцать лет каждое важное письмо, отправленное в их дом, приносило смерть, изгнание или обвинение.

Мариса почувствовала, как холод от окна просачивается под кожу.

— Это суеверие?

— Я канцелярский человек. Суеверия меня раздражают. Но факты ещё неприятнее.

— И Тарен не может брать такие письма?

Лоренс закрыл папку.

— Я не тот, кто должен рассказывать вам о проклятии рода Моргардов.

— Проклятии, — повторила она.

Слово легло между ними тяжёлым конвертом.

— Вы сами увидите достаточно, — сказал Лоренс. — Если доживёте.

— Ваш оптимизм всё-таки где-то рядом. Просто очень хорошо спрятан.

На этот раз уголки его глаз потеплели.

Повозка свернула с главной улицы в более узкий проезд. Здесь пахло дымом из труб, мокрой соломой и горячим тестом из булочной, мимо которой они проехали. У дверей лавки стояла девочка с корзиной, и Мариса поймала её взгляд — любопытный, испуганный, полный вопросов. Через миг девочка исчезла за углом.

Город был реальным. Не сном. Не театральной декорацией. Люди здесь ругались из-за цен, торговки прятали товар от снега, собаки рыскали у сточных канав, на окнах висели ледяные узоры, а над всем этим существовал закон, по которому письмо могло отправить человека на смерть.

Повозка остановилась у низкого здания с закрытыми ставнями.

— Где мы? — спросила Мариса.

— Временный двор дознания, — ответил Лоренс. — Нужно забрать дорожные бумаги.

Дверца открылась, впуская ветер. Тарен стоял снаружи. Без коня он казался ещё выше, потому что не было седла и гривы, отвлекающих взгляд. Он протянул руку не ей, а к дверце, чтобы та не захлопнулась от ветра.

— Выйди.

Мариса вышла. Ноги уже слушались лучше, но каждый шаг отдавался в запястьях и спине. Во дворе было меньше людей: двое стражников у ворот, кучер, человек Тарена у крыльца. На стене висел почтовый ящик, старый, с облупившейся синей краской. На крышке — прорезь для писем и надпись: «Жалобы. Срочные прошения. Извещения о пропаже корреспонденции».

Крышка была приоткрыта.

Мариса задержала взгляд.

— Что? — спросил Тарен.

— Ящик открыт.

— И?

— На улице снег. Если в ящике бумаги, они намокнут. Если бумаг нет, ящик всё равно не оставляют открытым. Это приглашение для любой подброшенной гадости.

Тарен посмотрел на ящик, потом на стражника у двери.

— Кто дежурил?

Стражник вытянулся.

— Я, милорд. Ящик был закрыт час назад.

Мариса подошла ближе, не касаясь крышки. На синей краске у прорези темнел свежий след пальца. Не грязь — чёрная пыльца, похожая на ту, что была у неё под ногтями.

— Там что-то есть, — сказала она.

Тарен сделал знак. Лоренс достал щипцы из дорожного футляра и осторожно приподнял крышку.

Внутри лежал маленький конверт из серой бумаги.

Без адреса. Без печати. Только одна строка на лицевой стороне, выведенная неровным почерком:

«Мариса Роух уже мертва. Спросите у той, кто носит её лицо».

Лоренс перестал дышать на полуслове. Стражник у ворот перекрестился местным жестом — двумя пальцами по запястью и к горлу. Тарен взял конверт щипцами, прочитал строку и медленно повернулся к Марисе.

Теперь в его взгляде было не только недоверие.

Теперь там появился вопрос, от которого у неё похолодели ладони.

— Объясни, — сказал он.

Мариса смотрела на конверт и понимала: кто-то в этом мире знает о ней больше, чем она сама. Знает, что прежняя Мариса умерла или должна была умереть. Знает, что в её теле другая женщина. И этот кто-то находится достаточно близко, чтобы подбросить письмо во двор дознавателя, пока весь город смотрел на сорванную казнь.

— Не могу, — сказала она честно.

Тарен сделал шаг ближе.

— Тогда начнёшь с того, что можешь.

— Я могу сказать только одно. Тот, кто это написал, хотел, чтобы вы перестали проверять поддельную печать и начали проверять меня.

— Это не ответ.

— Зато это правда.

Ветер ударил в открытые ворота, поднял с земли снежную крупу и бросил её Марисе в лицо. Она не отвернулась. Смотрела на Тарена, потому что отвести глаза сейчас значило подарить ему лишнее подозрение.

Он держал серый конверт щипцами, но чёрный, тот самый с драконьей печатью, лежал в кожаной папке Лоренса. Две улики. Две угрозы. Одна — против неё как преступницы. Вторая — против неё как чужой в этом теле.

Тарен молчал долго. Потом убрал серый конверт в отдельный футляр и сказал:

— Поедешь на станцию под усиленным надзором.