Он заметил.

Конечно, заметил. Если он дознаватель, если привык допрашивать, если знает прежнюю Марису хотя бы по делу, любое отличие бросается в глаза. Ирина сжала пальцы в кулак под столом. Нельзя паниковать. Нельзя рассказывать невозможное. Нельзя молчать так долго, чтобы молчание стало признанием.

— Человек меняется, когда видит петлю перед лицом.

— Иногда.

— Вы сейчас проверяете меня?

— С того момента, как подъехал.

— И как результат?

— Ты не похожа на женщину, которую я ожидал увидеть.

Ответ был опасным, потому что звучал почти честно.

Чиновник, до сих пор стоявший рядом и мрачневший с каждой секундой, вмешался:

— Милорд Моргард, при всём уважении, обвиняемая остаётся в ведении городской управы до передачи дела в центральную канцелярию. Вы не можете просто забрать её.

— Могу.

— Это нарушение порядка.

— Нет. Нарушение порядка — поддельная печать на письме моего дома. Вы хотите, чтобы я занялся сначала ею или вами?

Чиновник отступил.

Мариса подумала, что Тарен умеет делать угрозы удивительно экономными. Без поднятого голоса, без лишних слов. После таких угроз люди сами додумывали худшее и пугались собственных мыслей.

Лоренс вернулся с двумя папками и связкой ключей.

— Протоколы забраны. Мешок северной доставки числится отправленным в архивный двор, но отметки о выносе нет. Писарь утверждает, что распоряжение было устным.

— Чьё?

Лоренс посмотрел на чиновника.

— Господина Вайса.

Чиновник — Вайс — вспыхнул.

— Ложь! Я не давал такого распоряжения.

— Разберёмся, — сказал Тарен.

Мариса услышала в этом слове приговор, отложенный на потом.

— А со мной что? — спросила она.

— Ты поедешь со мной.

— Куда?

— На северную почтовую станцию.

Она моргнула.

— Сейчас?

— После того как подпишешь обязательство о сотрудничестве.

— Я не ваша служащая.

— Уже нет. Тебя уволили.

— Тогда на каком основании?

— На основании выбора. Первый путь — тюремная камера до выяснения обстоятельств. Второй — работа под моим надзором там, где началась подмена писем. Станция закрыта, штат разбежался, архивы не разобраны, маршруты сорваны. Если ты действительно разбираешься в почтовом порядке, докажешь это там.

Мариса смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается тяжёлое, горячее возмущение. Её только что едва не казнили, а теперь предлагали выбор между клеткой и поездкой к месту, где, возможно, уже убили прежнюю владелицу этого тела. Но за возмущением шла логика.

Тюрьма была тупиком. Станция — шансом. Там оставались письма, архивы, люди, следы. Там можно было понять, кто такая Мариса Роух, почему её подставили и как Ирине Ланской выжить в мире, где чёрные конверты решают судьбы.

— А если я откажусь?

— Тогда я перестану спорить с городской управой о праве держать тебя под замком.

— Чудесный выбор.

— Рабочий.

Она горько усмехнулась.

— Вы всегда так предлагаете помощь?

— Я не предлагал помощь.

— Разумеется. Вы предложили надзор.

— И жизнь.

Это было сказано без нажима, но Мариса замолчала. Он был прав, и от этого хотелось спорить ещё сильнее.

Лоренс положил перед ней лист. На нём ровными строками уже были выведены обязательство о сотрудничестве, временная передача дела дознавателю дома Моргардов и запрет покидать назначенное место службы без разрешения. Внизу оставалось пустое место для подписи.

Мариса посмотрела на свою правую руку. Чужие пальцы дрожали. Не от слабости — от того, что подпись могла выдать её быстрее любого допроса. Она не знала, как подписывалась настоящая Мариса Роух.

— Перо, — сказал Лоренс.

Ей протянули тонкое перо с тёмным кончиком. Чернильница стояла рядом, круглая, с латунной крышкой.

Мариса взяла перо и задержала руку над листом.

— Что-то не так? — спросил Тарен.

Всё не так.

Она не знала почерка этой женщины. Не знала, какие буквы приняты в этом мире, как пишут фамилию Роух, делают ли росчерк, ставят ли знак после имени. Но подпись нужна. Если она откажется, это будет подозрительно. Если напишет неправильно — тоже.

И тогда Мариса заметила на краю листа старую отметку писаря: имя обвиняемой уже было вписано в шапку дела. «Мариса Роух». Буквы вытянутые, с острыми верхними петлями. Канцелярский почерк, не личная подпись. Но фамилию она теперь видела.

Она поставила перо к бумаге. Вела буквы осторожно, не копируя канцелярский стиль, а позволяя руке двигаться так, как получается. «Мариса Роух» вышло неровно, с сильным нажимом на последней букве. Подпись человека, у которого болят руки и который подписывает не согласие, а отсрочку собственной гибели.

Лоренс посыпал чернила песком.

Тарен взглянул на подпись.

— Почерк изменился.

Мариса вернула ему взгляд.

— Я же сказала: день выдался тяжёлый.

— Очень удобное объяснение.

— Зато правдивое.

Он ничего не ответил, и это молчание тревожило сильнее возражений.

Вайс тем временем попытался собрать остатки достоинства.

— Милорд, если вы забираете обвиняемую, городская управа требует письменного подтверждения—

— Получите, — сказал Лоренс, уже выводя строки на новом листе.

— И сохранности вещественных доказательств.

— Их сохранность оказалась под угрозой именно здесь, — ответил Тарен. — Не напоминайте мне об этом чаще, чем нужно.

Вайс сжал рот.

Мариса поймала его взгляд. В нём больше не было чиновничьей злости. Там мелькнул страх, прикрытый ненавистью. Он боялся не её. Он боялся того, что она успела заметить.

Значит, она попала в точку.

Эта мысль придала сил. Мариса выпрямила спину, хотя плечи ломило, и посмотрела на площадь. Люди уже начинали расходиться, но делали это неохотно. Сегодня они пришли смотреть, как вешают почтовую мошенницу. Уходили с историей о поддельной драконьей печати, сорванной казни и северном Моргарде, который забрал обвиняемую с помоста.

Для города этого хватит на неделю разговоров.

Для Марисы — на одну попытку выжить.

— Мне нужно забрать свои вещи, — сказала она.

Тарен поднял бровь.

— Ты помнишь, где они?

Проклятие.

— Нет, — признала она. — Но подозреваю, что у арестованной женщины хоть что-то было при себе.

Лоренс достал из-под стола небольшой холщовый мешок и положил на край.

— Изъято при задержании: ключ на шнурке, три медные монеты, обломок почтового ножа, пустой футляр для печати, носовой платок, кусок хлеба.

Мариса потянулась к мешку, но Тарен остановил её движением руки.

— Сначала проверка.

Лоренс высыпал вещи на стол. Всё выглядело жалко. Ключ был потёртый, с зазубриной у бородки. Монеты тусклые. Почтовый нож сломан у основания, но на рукояти сохранились две буквы: М. Р. Платок серый, застиранный, с вышитым краем. Хлеб чёрствый.

Пустой футляр для печати заинтересовал Тарена больше всего. Он взял его двумя пальцами, открыл, понюхал внутреннюю поверхность и посмотрел на Вайса.

— Где сама печать?

— При задержании её не было.

— А футляр был.

— Да.

— Удобно.

Вайс промолчал.

Мариса смотрела на футляр. Внутри бархат был продавлен круглым предметом. По краям осталась серебристая пыльца, совсем немного, в углу. Если прежняя Мариса носила с собой печать, она действительно могла быть связана с подделкой. Или ей подбросили футляр, чтобы все так подумали.

— Можно? — спросила Мариса.

Тарен дал ей футляр.

Она повернула его к свету. Бархат на дне был не просто продавлен. На нём остался след от предмета с выступом — маленькая неровность, похожая на хвост буквы. Кольцо? Печать? Или ключ?

— Здесь лежало не то, чем запечатали тот конверт, — сказала она.

— Почему?

— След меньше. И форма другая. У драконьей печати на конверте башня с широким основанием. Здесь предмет был круглый, но выступ узкий. Может быть, личная почтовая печать. Или знак отделения.