Мариса уже открыла рот, но дверь в комнату распахнулась.

— Второй образец у меня.

Беата Рунн стояла на пороге так, словно сама столица была всего лишь плохо организованной почтовой станцией, куда ей пришлось явиться и навести порядок. Плащ на ней был дорожный, весь в снеговой соли по краям. Волосы выбились из-под платка, лицо посерело от дороги, но глаза оставались твёрдыми. За её спиной топтался столичный мальчишка-повозчик, явно не понимавший, почему старая почтмейстерша заставила его гнать так, будто от этого зависит королевская печать.

Финн бросился к ней первым.

— Вы приехали!

— Я заметила.

— Я оставил бирку!

— Криво.

— Но вы поняли!

— Потому что давно знаю, что когда ты делаешь что-то криво, это либо беда, либо срочно.

Она прошла в комнату, не дожидаясь приглашения, и положила на стол плоский кожаный футляр. Старый, потёртый, с двумя швами у края и маленьким знаком станции Крайней.

Мариса узнала этот знак: такой же след был на пустом футляре прежней Марисы, найденном у неё при задержании.

— Где вы это нашли? — спросила она.

— Там, где надо было искать с первого дня. В ящике повреждённых тубусов, под двойным дном. Его вскрыла Клара, когда переносила мешки после обвала. Внутри был кусок старого рапорта, рабочая печать Марисы Роух и письмо для меня.

Тарен шагнул ближе.

Беата посмотрела на него.

— Не от сегодняшней Марисы. От той, прежней.

Комната стала тише.

Мариса почувствовала, как внутри неприятно проваливается холод. Прежняя Мариса снова протянула руку из прошлого — через письмо после смерти, через надпись на втором конверте, через обрывок с именем Крофта. И теперь, похоже, через Беату.

— Читайте, — сказал Тарен.

Беата открыла футляр.

Внутри лежали три вещи. Маленькая рабочая печать станции, та самая, которой недоставало в пустом футляре Марисы. Узкая полоска бумаги с рельефным оттиском подписи Тарена — не чернила, а след нажима, снятый с настоящего документа много лет назад. И сложенный лист, потемневший по сгибам.

Беата взяла лист.

— Я прочла только начало, чтобы понять, надо ли ехать. Дальше не стала. Письмо адресовано мне, но касается всех.

Она развернула бумагу.

Почерк прежней Марисы был уже знакомым: быстрым, острым, без красоты, но с отчаянной ясностью.

Беата начала читать.

«Беата, если это дошло до вас, значит, я не смогла вынести всё сама. Крофт использовал меня как мелкую руку при большой подмене. Я ставила отметки, передавала пустые футляры, отвлекала служащих, потому что думала, что ворую для тех, кто сильнее закона. Потом поняла: письма не просто задерживают. Ими меняют смерти, браки, наследства и вину.

Письмо леди Лиары было не единственным. Я видела распоряжение с подписью Тарена Моргарда и знаю: подпись подделана. Настоящий нажим сняли с старого акта дома Моргардов, а форму повторил человек Крофта. Доказательство — в моей рабочей печати. Я спрятала оттиск, потому что меня уже искали.

Если я не успею дойти до королевской дороги, считайте меня виновной в трусости, но не в конце. Я пыталась исправить».

Беата замолчала.

Финн больше не улыбался. Сверитель стоял над листом с выражением человека, которому принесли не письмо, а ключ от давно запертого механизма. Лоренс медленно опустил перо, будто боялся стуком испортить тишину.

Мариса смотрела на строки и не могла сразу вдохнуть.

Прежняя Мариса была участницей.

Да.

Но не той злодейкой, которой её сделали на площади. Не простой мошенницей с поддельной печатью. Не пустым телом, в которое попала Ирина Ланская. Она была человеком, который сначала испугался, потом продался или подчинился, потом увидел масштаб и попытался вытащить доказательства. Не успела. Умерла. Исчезла. Оставила после себя письма, подсказки и тело, за которое теперь расплачивалась другая женщина.

— Она правда пыталась, — сказала Мариса.

Голос прозвучал тише, чем хотелось.

Тарен посмотрел на неё.

— Да.

Одно слово. Без сомнения.

И почему-то именно оно удержало её от того, чтобы отступить в себя под тяжестью чужой вины.

Сверитель взял полоску с рельефным оттиском.

— Это снято с настоящей подписи милорда. Очень старым способом. Бумагу накладывали на свежий документ и продавливали линию тонкой костью или гладким краем. Потом по такому рельефу обучали руку подделывателя.

— Значит, можно доказать, что подпись не его? — спросила Мариса.

— Можно доказать, что спорный приказ создан с использованием образца и не соответствует естественному нажиму милорда. Но при дворе этого будет мало, если против вас выступит Крофт.

— Почему?

Сверитель сухо усмехнулся.

— Потому что Крофт умеет превращать «мало» в «ничего», если свидетель боится сказать вслух.

Беата выпрямилась.

— Я не боюсь.

Тарен посмотрел на неё долго.

— Вы имеете право дворцового слова?

— Приносила присягу королевской дороге до реформы. Срок не отменён, печать присяги в моём деле. Если дело касается подмены маршрута, я могу говорить при дворе как свидетель службы.

— Тогда поедете с нами.

— Я за этим и приехала.

Финн с облегчением выдохнул.

— Значит, теперь мы почти победили?

— Нет, — сказала Мариса.

Дверь за их спинами открылась второй раз.

На пороге стояла Корнелия Шарр.

Она вошла так, словно комната сверителя была салоном, а люди внутри — гостями, которых она не приглашала, но согласна терпеть несколько минут. Вишнёвая дорожная накидка сменилась тёмным столичным платьем с узкими рукавами, волосы были уложены безупречно, на пальце — то самое кольцо с красным камнем. За ней стояли двое канцелярских приставов и молодой секретарь с папкой.

— Какая удивительная встреча, — сказала Корнелия. — Милорд Моргард, госпожа Роух, северная почтмейстерша. И всё это в комнате сверителя, рядом со вскрытым королевским распоряжением. Столица щедра на сюжеты.

Мариса положила ладонь на футляр прежней Марисы.

— Госпожа Шарр. Вы быстро находите закрытые комнаты.

— Я не прячусь в них, в отличие от некоторых.

Корнелия скользнула взглядом по столу. Увидела письмо Беаты, спорный приказ, образцы подписей, рельефный оттиск. Её лицо не изменилось, но кольцо на пальце чуть стукнуло о край папки.

— Вы понимаете, что сделали? — спросила она. — Вскрыли документ с королевским знаком, подделали основание для почтового спора, втянули в это несовершеннолетнего бегуна и привезли из провинции женщину, которая сама признаётся в задержке писем. Очень смелая попытка утопить правду в бумаге.

— Правда уже была утоплена, — сказала Беата. — Мы просто достаём.

Корнелия посмотрела на неё холодно.

— Вы слишком долго молчали, чтобы теперь звучать достойно.

Беата приняла удар без движения.

— Верно.

Эта простота сбила Корнелию сильнее, чем возражение.

Она повернулась к Марисе.

— А вы? Как быстро освоились в чужой честности. Сначала служили Крофту, потом решили стать свидетельницей против него, теперь прячетесь за именем Моргарда и словами о порядке. Вы думаете, если изменили манеру речи, прошлое Марисы Роух исчезло?

Комната будто сдвинулась ближе.

Мариса почувствовала, как старый страх поднимается из глубины: площадь, петля, толпа, серое письмо «та, кто носит её лицо». Корнелия била туда же. Не по фактам. По самому опасному месту — по сомнению, что все вокруг однажды увидят не её поступки, а чужую репутацию прежней Марисы.

— Моё прошлое проверят документами, — сказала она.

— Ваше прошлое уже проверили. Оно пахнет подделками.

Тарен сделал шаг.

— Осторожнее, Корнелия.

— Почему? Она под вашей защитой? Или уже под вашей слепотой?

Воздух в комнате потеплел.

Мариса подняла руку, останавливая его раньше, чем он скажет то, что Корнелия с удовольствием превратит в протокол.

— Не надо.

Тарен не отвёл взгляда от Корнелии, но остановился.