Беата смотрела на это с сомнением.

— Ты понимаешь, что отчётность по доходам надо сдавать в городскую управу?

— Понимаю. Поэтому сделаем копию для себя.

— Зачем?

— Потому что городская управа теряет всё, что ей неудобно.

Лоренс кивнул так серьёзно, что спорить стало трудно.

Тарен большую часть времени оставался в зале, но к окну приёма не подходил. Он наблюдал. За людьми, за Марисой, за письмами, которые один за другим получали номера и переставали быть бесхозной кучей. Иногда его взгляд возвращался к ящикам, где лежали неврученные послания с его именем. Каждый такой взгляд был как движение ножа под тканью: внешне ничего, внутри резало.

Мариса видела это. И не знала, как помочь.

Она могла считать, записывать, спорить с Беатой, выдавать Финну маршрутные листы и заставлять Берста чинить протекающий участок крыши вместо того, чтобы жаловаться на плохую оплату. Но она не могла сделать так, чтобы сто двадцать семь писем перестали быть двенадцатью годами чужого молчания.

После обеда, когда Финн вернулся с первой срочной доставки раскрасневшийся, гордый и с крошками пирога на рукаве, во двор въехали сани.

Мариса поняла, что это не обычная посетительница, ещё до того, как женщина вошла в зал. Лошади были ухоженные, с серебряными бляшками на упряжи. Сани — тёмные, лёгкие, обитые изнутри мехом. Кучер на козлах держался прямо, как солдат. Сопровождающий в сером плаще первым соскочил на снег, открыл дверцу и подал руку даме.

Она вошла на станцию так, словно не переступала порог полуразрушенной почты, а позволяла бедному месту на несколько минут стать частью её маршрута.

Высокая, стройная, в дорожном платье цвета тёмной вишни, с меховой накидкой на плечах и тонкими перчатками. Волосы убраны под шляпку с серебряной булавкой, лицо красивое, спокойное, слишком ухоженное для северной дороги. На ней не было лишних украшений, но каждая деталь говорила о деньгах лучше любого золота: ровный шов на перчатках, мягкая кожа сапог, тонкий запах дорогих благовоний, аккуратный футляр для писем в руке.

Финн у стойки сразу спрятал недоеденный пирог за спину.

Беата побледнела меньше, чем при письмах Моргардов, но заметно.

— Госпожа Шарр, — сказала она.

Корнелия Шарр улыбнулась.

— Беата Рунн. Как приятно видеть, что станция всё ещё не упала окончательно.

Голос у неё был мягкий, приятный, но Мариса почувствовала в нём ту же опасность, что в идеально чистом документе без единой помарки. Бывает бумага, в которой всё правильно ровно до тех пор, пока не найдёшь подменённую дату.

Корнелия повернулась к Тарену.

— Милорд Моргард. Мне сказали, вы здесь. Я решила, что слухи снова преувеличивают, но север умеет удивлять.

— Корнелия, — сказал он.

Только имя. Без титула, без приветствия.

Мариса отметила это как запись в реестре. Они знакомы. И это знакомство не из приятных.

Корнелия наконец посмотрела на неё. Взгляд скользнул по платью, по лицу, по рукам, задержался на следах верёвки у запястий, потом вернулся к глазам.

— А вы, должно быть, та самая Мариса Роух. Город уже рассказывает, что вас сняли с петли и назначили хозяйкой проклятой почты. Северные сплетни становятся всё смелее.

— Пока только временным курьером и человеком у окна приёма, — сказала Мариса. — Но если слово «хозяйка» поможет людям снова приносить письма, я подумаю.

Улыбка Корнелии стала тоньше.

— Остроумие после казни обычно ценят недолго.

— Значит, мне повезло, что казнь не состоялась.

Лоренс тихо сделал запись, хотя не имел к разговору отношения. Просто руки у него, кажется, сами тянулись фиксировать важные угрозы.

Корнелия подошла к стойке. Её сопровождающий остался у двери, но Мариса заметила, что он смотрит не на людей, а на шкафы. Особенно на северную стену, где теперь стояли ящики с письмами Тарена.

— Я приехала за письмом, — сказала Корнелия.

— Все приезжают за письмами, — ответила Беата. — Назовите адресата, отправителя и номер, если он есть.

— Номера нет.

— Тогда дата отправки.

— Двенадцать лет назад.

В зале стало тише.

Финн медленно опустил пирог на стойку, как человек, решивший не шуметь перед грозой.

Мариса положила ладонь на новую книгу учёта.

— Письма давностью двенадцать лет выдаются только после сверки с реестром.

— Разумеется, — сказала Корнелия. — Я и не сомневалась, что здесь теперь уважают правила. Мне нужен один конверт из возвратов. Письмо было адресовано Тарену Моргарду, но не подлежало вручению.

Тарен сделал шаг от окна.

— Какое письмо?

Корнелия повернулась к нему с улыбкой, в которой было ровно столько сожаления, сколько требуется приличиями.

— Личное. Оно касается моей семьи.

— Письмо адресовано мне.

— Но отправитель — моя тётка. Покойная графиня Шарр. По семейному праву я имею право забрать неврученные послания, если они могут опорочить честь рода.

Мариса открыла чистую страницу.

— Документ, подтверждающий право.

Сопровождающий Корнелии тут же вынул из папки лист с гербом. Мариса приняла его не руками, а через поднос. Тарен заметил это. Корнелия тоже.

— Осторожны, — сказала она.

— После утра с сотней писем дракону становишься разборчивее.

На листе была печать. Красивая, чёткая, с родовым знаком Шарров: узкая птица с поднятым крылом. Бумага хорошая, подпись уверенная. Слишком уверенная.

Мариса прочитала дважды. Потом третий раз, уже не текст, а поля. Дата свежая. Право требовать семейные письма при угрозе чести рода. Указание выдать без задержки. Подпись представителя столичной канцелярии.

— Господин Лоренс, — сказала она, не отрывая взгляда от листа, — у вас есть список действующих форм требований на возврат личной корреспонденции?

— Есть.

— Проверьте, пожалуйста, третью строку.

Корнелия чуть склонила голову.

— Что-то не так?

— Пока не знаю. Поэтому проверяю.

Лоренс подошёл с тонкой папкой. Они сравнили формы. Третья строка действительно отличалась. Не смыслом — порядком слов. В старой форме писали «неврученные послания семейного характера». В новой — «личная корреспонденция семейной значимости». Документ Корнелии был датирован сегодняшним числом, но составлен по форме, которая действовала до прошлого года.

Мариса подняла глаза.

— Где вы получили это распоряжение?

— В городской управе.

— У Вайса?

— У его помощника.

— Имя?

Корнелия улыбнулась.

— Вы допрашиваете меня, Мариса?

— Я принимаю запрос на выдачу старого письма без номера. Это почти то же самое, только с большим количеством граф.

Тарен у окна едва заметно повернул голову в сторону, но промолчал.

Корнелия сняла перчатку с правой руки. Пальцы у неё были тонкие, ногти короткие, без краски. На указательном — кольцо с красным камнем. Она положила ладонь на стойку.

— Послушайте меня внимательно. Это письмо не имеет значения для вашего расследования. Оно было отправлено в день семейной трагедии дома Моргардов, как и множество других соболезнований, просьб и сплетен. В нём нет тайны, которая нужна вам. Зато оно может навредить людям, которые ни в чём не виноваты.

— Тогда тем более нужен реестр.

— Вы недавно пришли на эту станцию и уже решили, что можете спорить с родами, которые держат северские дороги дольше, чем вы живёте.

— Я недавно пришла на эту станцию и уже нашла больше нарушений, чем хотелось бы людям, державшим эти дороги.

Улыбка Корнелии исчезла не полностью, но стала стеклянной.

— Милорд Моргард, ваша служащая дерзит.

— Она не моя служащая.

Мариса не успела понять, почему эта фраза задела, как Тарен добавил:

— И пока она задаёт правильные вопросы.

Корнелия медленно повернулась к нему.

— Вы изменились.

— Нет.

— Раньше вы сжигали препятствия быстрее, чем они успевали заговорить.

— Некоторые препятствия оказались письмами.

Это был ответ только для неё. Мариса поняла по тому, как напряглась Корнелия. Между ними явно существовало прошлое: не романтическое, как решила бы любая любительница сплетен, скорее политическое, семейное, связанное с тем самым днём. Тарен знал Корнелию. Она помнила его прежним. И приехала не потому, что услышала случайный слух.