— Согласна. Но тогда этот кто-то имел доступ к журналу, знал почерк Крофта и понимал, какую строку надо уничтожить.

Она перелистала дальше. На следующей странице были обычные доставки: уведомления, личные распоряжения, долговые письма, вызовы, семейные послания. Вдруг взгляд зацепился за странную отметку в графе «особые признаки»: маленькая звезда над северной стрелкой. Такой же знак был на печати станции Крайней.

— Что это? — спросила Мариса.

Беата ответила:

— Внутренняя отметка станции. Ею помечали письма, которые надо проверить на совпадение маршрута.

— Почему её нет на письме Моргардов?

— Потому что это личное вручение.

— Но если маршрут спорный?

Беата медленно выпрямилась.

— Тогда должна быть.

Мариса вернулась к строке Моргардов. На первый взгляд значка не было. Она провела взглядом по полям, по графам, по краю страницы, потом вдруг заметила почти незаметный прокол у сгиба. Не рисунок. Не чернила. Маленькая дырочка, как от иглы.

Такая же, как на поддельном конверте.

— Здесь была вкладка, — сказала она.

— Какая вкладка? — спросил Лоренс.

— Маленький приколотый лист. Его убрали. Остался прокол.

Беата резко придвинула лампу. Пламя осветило сгиб, и теперь дырочку увидели все.

Тарен положил руку на край стола. В перчатке что-то тихо треснуло — не кожа, скорее воздух рядом с пальцами.

— Что могло быть на вкладке?

Беата тихо ответила:

— Исправление маршрута.

— Главное письмо спрятано не в конверте, — повторила Мариса. — Оно могло быть не письмом в обычном смысле. Это могла быть вкладка к реестру. Изменение маршрута, которое кто-то убрал. Если шестой курьер шёл по неправильному пути, письмо сочло доставку нарушенной.

Тарен молчал. Но от него пошёл жар, и в лампе вытянулось пламя.

— Куда должен был идти правильный маршрут? — спросил он.

Мариса посмотрела на Беату.

Старшая почтмейстерша закрыла глаза на одно мгновение. Когда открыла, лицо у неё стало собранным и старым.

— В запретную комнату, — сказала она. — Через особый журнал.

Финн у двери пискнул:

— Я так и знал, что надо было бежать.

Тарен повернулся к Беате.

— Откроете.

— У нас нет двух ключей.

— Замки можно снять.

— Если вы снимете их силой, все письма внутри признают вскрытие нарушенным. Вы хотите, чтобы весь особый архив проснулся сразу?

Даже Тарен не ответил немедленно.

Мариса почувствовала, что усталость больше не давит, а звенит в голове тонкой струной. Они подошли к следующей двери, но открывать её сейчас действительно было нельзя. Слишком много неизвестного. Слишком много правил. Слишком живое место.

— Не сегодня, — сказала она.

— Мариса, — голос Тарена стал жёстким.

— Не сегодня. Сегодня мы нашли достаточно, чтобы завтра открыть её по правилам. Нам нужен список замков, запись о ключах, особый журнал, свидетели и понимание, кто имел право вносить маршрутные исправления. Иначе мы сами повторим ошибку тех, кто всё нарушил.

Беата кивнула.

— Утром можно поднять старую книгу замков. Она в кладовой печатей.

— Почему не сейчас? — спросил Тарен.

— Потому что кладовая печатей за третьим залом, а в третьем зале течёт крыша. Если туда идти без подготовки, мы испортим больше, чем найдём.

Мариса посмотрела на Тарена прямо.

— Вы хотите добраться до правды или до двери?

Он задержал на ней взгляд. В этом взгляде было раздражение, сопротивление, боль и ещё что-то — тяжёлое признание того, что она права.

— До правды, — сказал он наконец.

— Тогда начинаем с порядка.

На этот раз он не спорил.

Вернувшись в первый зал, Мариса почувствовала, что станция изменилась. Нет, ящики по-прежнему были сломаны, вода капала в короба, мешки лежали грудой, а на полу тянулись грязные следы. Но теперь хаос перестал быть просто хаосом. Он стал картой. В мокрых мешках мог скрываться след приказа Вайса. В пропавшей странице — страх Беаты. В соскобленной подписи — Крофт или тот, кто прикрывался его рукой. В запретной комнате — маршрут, по которому письмо Моргардов должно было идти с самого начала.

И в письме после смерти — предупреждение от женщины, которой больше не было.

Мариса положила серое письмо в отдельную папку, внесла запись в журнал и попросила Беату выдать ей чистую книгу.

— Какую? — спросила почтмейстерша.

— Новую. Для входящих и исходящих. С сегодняшнего дня всё, что появляется на станции, получает номер. Даже если оно падает с потолка, шепчет со стола или адресовано мёртвым.

Финн оживился.

— А если оно само не захочет?

— Тогда мы запишем, что оно сопротивлялось учёту.

Лоренс впервые рассмеялся коротко и по-настоящему. Беата попыталась скрыть улыбку за недовольным взглядом, но не успела. Даже Тарен посмотрел в сторону, и Мариса была почти уверена: ему тоже пришлось удержаться.

Новая книга нашлась в шкафу под стойкой. Переплёт простой, страницы чистые, пахнущие сухой бумагой и клеем. Мариса открыла её на первой странице и вывела крупно:

«Журнал входящих и исходящих станции Крайней. Начат Марисой Роух, временным курьером дома Моргардов, в присутствии свидетелей».

Рука уже меньше дрожала. Подпись всё ещё была неуверенной, но буквы становились её собственными. Не прежней Марисы. Не Ирины из офиса. Новой женщины, которой приходилось собирать себя из чужой фамилии, почтовых правил и упрямого желания дожить до утра.

— Громко, — заметил Финн, читая через плечо.

— Что именно?

— «Начат Марисой Роух». Будто ты тут теперь главная.

Беата стукнула линейкой по стойке.

— На моей станции главная я.

— Тогда вы будете старшей почтмейстершей, — сказала Мариса. — А я буду человеком, который считает.

— Что считает?

Мариса оглядела зал.

— Всё.

И она начала.

Сначала — мешки у стойки. Каждый получил номер, описание состояния, старую отметку, если она сохранилась, и новое место хранения. Финн, ворча, таскал сухие ящики. Беата выдавала бирки и бечёвку. Лоренс записывал официальные замечания. Тарен проверял окна и двери, но каждые несколько минут возвращался к столу, будто хотел убедиться, что Мариса всё ещё на месте.

Курьеров оказалось трое, если считать Финна. Остальные двое вышли из боковой комнаты ближе к утру: угрюмый широколицый мужчина по имени Берст и рыжеватая женщина с обветренными руками — Клара. Они смотрели на Марису с недоверием, на Тарена с опаской, на Беату с привычным ожиданием приказа.

— Это новая проверка? — спросил Берст.

— Это попытка сделать вид, что мы ещё почта, — ответила Беата.

— А платить за это кто будет?

— Королевская служба, — сказал Тарен.

Берст тут же взял ящик.

Клара хмыкнула, но подошла к столу.

— Что делать?

Мариса протянула ей пачку бирок.

— Всё, что без отметки, сюда. Всё мокрое — к печи, но не ближе двух шагов. Всё с повреждённой печатью — только мне или Беате. Всё, что связано с домом Моргардов, не трогать без записи и свидетеля.

Клара посмотрела на неё.

— Ты же Мариса Роух.

— Да.

— Та самая?

— Сегодня я пытаюсь быть другой.

Клара молча взяла бирки.

Работа пошла быстрее. Станция, которая вечером казалась мёртвой, начала звучать иначе. Скрипели ящики, шуршали письма, хлопали дверцы шкафов, Финн таскал бечёвку и спорил с Берстом о том, кто больше намочил пол, Беата отдавала короткие распоряжения, Лоренс нумеровал находки, Мариса проверяла, распределяла, записывала. Иногда она забывала, что за стеной стоит железный ящик со смертным письмом, а в папке лежит послание после смерти. Иногда вспоминала так резко, что сбивалась на середине строки.

Тарен замечал.

Один раз он поставил перед ней кружку с горячей водой.

— Пей.

— Если это приказ, он плохо оформлен.

— Мариса.

Она подняла глаза. В его голосе было предупреждение, но не раздражённое. Скорее, усталое.

— Пей, — повторил он. — Ты побледнела.