— Она искала что-то в книгах, — сказала Мариса.

— Да, — ответила Беата.

— И вы знаете что.

Беата замолчала.

Тарен сделал шаг от двери.

— Беата.

Старая почтмейстерша села на табурет, как будто ноги вдруг перестали держать. Лампа освещала её сбоку, и Мариса впервые увидела не только строгую начальницу, но и усталую женщину, которая слишком долго охраняла архивы, где каждый лист мог стать обвинением против неё самой.

— За три дня до исчезновения шестого курьера Мариса пришла ко мне с биркой маршрута, — сказала Беата. — Не той, что была в журнале. Второй. Она сказала, что у письма Моргардов два пути: один официальный, другой настоящий. Я велела ей молчать и принести всё, что она нашла. Она принесла рапорт. Я приняла его и положила в дело. На следующий день пришёл приказ из города: не тревожить личные вручения дома Моргардов до прибытия инспектора. Инспектор не приехал. Курьер исчез. Рапорт пропал.

— И вы молчали двенадцать лет? — спросил Тарен.

Голос его стал ниже.

Беата подняла голову.

— Я писала. Шесть раз. Вашему отцу, в столицу, в управление, в королевскую канцелярию. Два письма вернулись невскрытыми. Одно пришло обратно пустым. Одно сгорело в руках почтового судьи, когда он увидел вашу фамилию. Ещё два исчезли из реестра. Потом мне пришло распоряжение закрыть вопрос, если я не хочу, чтобы станцию признали источником порченой корреспонденции. Вы знаете, что это значило бы.

Лоренс, который подошёл к двери архива, тихо сказал:

— Полное закрытие. Запрет службы всем работникам. Конфискация книг.

— И уничтожение неврученных писем, — добавила Беата. — Всех. Даже тех, кто не виноват, что люди трусы.

Мариса смотрела на неё и думала о предупреждении: «Не верь почтмейстерше». Теперь оно не выглядело простой виной. Оно выглядело как узел: Беата что-то скрывала, но не обязательно из злобы. Она охраняла станцию, письма, возможно, свою ошибку. И прежняя Мариса знала достаточно, чтобы предупредить против неё, но не достаточно, чтобы объяснить всё.

— Главное письмо спрятано не в конверте, — сказала Мариса.

Беата резко подняла взгляд.

Тарен посмотрел на неё.

— Это было в письме?

Мариса поняла, что всё-таки произнесла фразу вслух. Отступать не было смысла.

— Да. Там написано: не верить Беате, не верить вам и что главное письмо спрятано не в конверте.

Финн, который каким-то образом снова оказался в коридоре, высунулся из-за Лоренса.

— А где ещё можно спрятать письмо, если не в конверте?

— В реестре, — ответили Мариса и Лоренс одновременно.

Они посмотрели друг на друга. Лоренс кивнул ей, как равной в одной конкретной мысли.

— В записи о доставке, — продолжила Мариса. — В бирке. В печати. В шнуре. В маршруте. В порядке, который кто-то изменил.

Тарен медленно повернулся к Беате.

— Журнал личных вручений за тот год.

— В главном архиве.

— Ведите.

Беата встала. На этот раз не спорила.

Главный архив станции занимал дальнее крыло. Чтобы попасть туда, пришлось пройти через сортировочный зал, где Лоренс забрал со стола письмо после смерти и временно поместил его в отдельную папку под запись, затем через проход с рядами шкафов, мимо закрытой двери, у которой Финн заметно ускорил шаг.

— Это та самая? — спросила Мариса.

— Какая?

— Дверь, с которой Беата разговаривает.

Финн метнул взгляд на почтмейстершу и понизил голос:

— Я не говорил, что с этой.

— Ты говорил, что есть дверь, которую не открывают.

— На станции много дверей.

Беата остановилась так резко, что Финн едва не врезался в неё.

— Эту дверь не трогать.

На двери не было таблички. Только старая железная пластина, потемневшая от времени, и три замка. Два старых, один новый. У пола виднелся след от когда-то сорванной печати.

— Что там? — спросила Мариса.

— Неврученные особые.

— Письма?

— Судьбы, — сказала Беата. — В плохие годы разница исчезает.

Тарен задержался перед дверью. На лице у него ничего не изменилось, но Мариса заметила, как пальцы его правой руки сжались в перчатке.

— Письмо моей матери было там?

Беата не сразу ответила.

— Недолго.

Воздух в коридоре стал горячее. Лампа дрогнула. Финн сделал шаг назад и наступил Марисе на подол.

— Осторожнее, — шепнула она.

— Я осторожно боюсь, — ответил он так же шёпотом.

Тарен не поднял голоса.

— Вы сказали, что письмо Моргардов осталось в северной станции из-за шестого курьера. Теперь выясняется, что письмо моей матери хранилось за запретной дверью.

— Я сказала: недолго.

— Сколько?

— Одну ночь.

— И не внесли в обычный журнал?

— Внесла в особый. По правилам.

— Покажите.

Беата смотрела на него долго. Потом отвела глаза.

— Ключ от третьего замка у меня. От двух старых — нет.

— У кого?

— Один был у вашего отца. Второй у начальника станции.

Тишина после этих слов оказалась хуже шума. Мариса уже знала: начальник станции пропал вместе с шестым курьером. Отец Тарена, судя по всему, тоже не мог дать ключ.

— Значит, сегодня не откроем, — сказала она, прежде чем Тарен успел ответить. — И это хорошо.

Он посмотрел на неё так, словно она только что встала между ним и закрытой дверью.

— Почему?

— Потому что мы устали, не внесли половину найденного, не проверили журнал, не знаем, какие правила действуют для этой двери, и у нас уже есть одно смертное письмо, одно письмо после смерти и два подозреваемых чиновника. Если сейчас открыть ещё и комнату с «судьбами», это будет не расследование, а пожар в архиве.

Лоренс очень тихо сказал:

— Поддерживаю.

Финн поднял руку.

— Я тоже. Особенно про пожар.

Беата посмотрела на Марису с выражением, которое уже почти можно было назвать благодарностью, если бы оно не было таким сердитым.

Тарен молчал. Потом отступил от двери.

— Журнал.

Главный архив встретил их запахом сухой пыли и старой кожи. В отличие от сортировочного зала, здесь было относительно сухо. Полки стояли ровными рядами, на каждой — год, направление, тип доставки. Беата провела их к третьему ряду, достала толстую книгу с выцветшей синей меткой и положила на стол.

— Личные вручения. Северный путь. Год исчезновения шестого курьера.

Мариса села. Тарен остался стоять за спиной, но не нависал. Лоренс поставил рядом свою книгу. Финна Беата пристроила у двери с приказом смотреть в коридор и не трогать вообще ничего, включая собственные мысли, если они поведут его к полкам.

Журнал открылся тяжело. Страницы были плотные, с водяными знаками станции. Мариса начала с даты прибытия письма Моргардов. Запись нашлась быстро: столичная управа, северный мешок, личное вручение, адресат Тарен Моргард. Дальше шли отметки о передаче по дороге, каждая с подписью и печатью. Всё выглядело правильно до строки «Станция Крайняя».

Там подпись была соскоблена.

Не расплылась. Не испортилась водой. Её именно соскоблили тонким лезвием, а поверх поставили пятно чернил, изображающее случайную порчу.

— Это делали не здесь, — сказала Мариса.

Беата наклонилась.

— Почему?

— Чернила в пятне другого оттенка. Позже нанесены. И бумага под ними уже была повреждена. Если бы чернила пролили сразу, волокна легли бы иначе.

Лоренс подал ей увеличительное стекло. Мариса взглянула через него и увидела на краю соскоба крошечный хвост буквы.

— Здесь была «К», — сказала она.

Тарен напрягся.

— Крофт?

— Возможно. Или другое имя на «К». Нужны соседние записи.

Они перелистали страницу. Через три строки обнаружилась запись о служебной проверке, подписанная «Э. Крофт». Почерк совпадал по наклону. Особенно та самая буква: резкая, с нижним хвостом, уходящим под строку.

— Он был здесь, — сказал Тарен.

— Или кто-то пользовался его подписью, — осторожно заметил Лоренс.

Мариса взглянула на него.