Безграничное счастье окутало меня с ног до макушки. Горан опустил голову, его подбородок коснулись моих волос, и я почувствовала лёгкое прикосновение его губ к моей щеке. Он должен был обжечься, потому что мои щеки полыхали не хуже заката. Пульс зашкаливал, и мне казалось, что ни ветер, ни звуки вечернего города не могут заглушить стук моего сердца.

Я резко обернулась, и Горан сразу же нашел мои губы. Получилось это так естественно, будто мы целовались уже тысячу раз. Перед глазами почему-то вспыхнул «Поцелуй» Густава Климта – с густым и теплым желтым цветом, который затопил душу. Мы тоже стояли над обрывом, только под ногами были не цветы, а подернутое пятнами железо и городская улица.

Спустившись с крыши, мы еще долго гуляли. Горан держал меня за руку и рассказывал о своей стране, о крошечном городке Хум, где живет всего тридцать жителей, о соборах и монастырях. И, конечно, о теплом море и островах.

– Volim te… - сказал он мне через две недели.

И я поняла. Хотя Горан хорошо говорил по-русски, в любви он признался на хорватском.

– Люблю тебя… - повторила и я, глядя ему в глаза.

Кубарем пролетела осень, наступила зима – слякотная, колючая, сырая. Отпраздновали мои семнадцать. Мама с Толиком об отъезде пока не заговаривали. Иногда обсуждали что-то на кухне, но дальше разговоров дело не шло. И я успокоилась. Ничего не изменится. Мы с Гораном так и будем вместе, а потом уедем к нему. Ординатуру он собирался заканчивать в Загребе или Сплите.

Всё рухнуло, в марте.

– Мне нужно уехать, - сказал Горан, хмуро глядя в сторону.

Воротник черного пальто поднят, в волосах искрятся капли весеннего дождя вперемешку со снегом.

– Отец телеграмму прислал, мама больна. Похоже, дела не очень… Надо ехать.

Меня обдало холодом. Не потому что промозглый ветер пробрался под куртку, а от одной мысли, что я не увижу Горана несколько дней. Или недель?

Горан коротко взглянул на меня, загреб в охапку, прижал к себе так крепко, что я почти задохнулась. Лучше умереть, чем быть без него. Мы стояли, вцепившись друг в друга, как будто прямо сейчас невидимая сила может растащит нас в разные стороны. Я гнала это жуткое ощущение, но оно, кривляясь и зобно скалясь, так и маячило рядом.

– Надолго? – спросила я, стараясь улыбаться.

Губы замерзли и плохо меня слушались. Март в Петербурге бывает злее января. Горан пожал плечами. Обхватил меня за плечи, заглянул в лицо. Смотрел пристально, не моргая, и я увидела: ему тоже тяжело.

– Я постараюсь быстрее, Джулия… Завтра самолет.

Я кивнула и снова улыбнулась дрожащими губами. Конечно, он не может не ехать. Но это ведь ненадолго? Да, ведь? Да?

– А сейчас поедешь со мной? – спросила я храбро.

– Поеду. Куда?

– На дачу. Здесь недалеко, с Финляндского вокзала.

В электричке мы молчали, просто держались за руки и молчали.

***

Проснулась я от того, что на крыльце что-то громыхнуло. Следом послышался мамин истеричный голос.

– Толя! Толяша! Смотри, влезли, сволочи! На той неделе к соседке, к Зое Борисовне, а теперь к нам? Обнесли ведь, заразы! Точно обнесли! Я так и знала! Ох…

Я испуганно подскочила на кровати. Горан крепко спал, обняв подушку. В панике я кинулась одеваться. Руки тряслись, и я никак не могла разобраться с вещами, сваленными тут же в кучу. Пол был холодным, за ночь тепло от печки выветрилось.

Прошлой ночью мы долго сидели перед огнем. Возможно, просидели бы так и всю ночь, если бы я первая не поцеловала Горана. Мама с Толиком должны были ночевать у его знакомых. Тоже на даче, но только совсем в другом поселке, на другой стороне залива. Как они здесь оказались?

Как выяснилось позже, маме понадобились стеклянные банки. Для меда, который знакомые Толика привезли откуда-то из-под Уфы прямо в большой кадке.

– Горан! Горан! – зашептала я, тряхнув его за плечо. – Вставай!

Он только успел натянуть джинсы, как в комнату ворвалась мама. Толик задержался у входа. Я видела через окно, как он тыкал пальцами-сосисками в телефон.

– Юля? Что… Ах ты…

От звонкой пощечины я пошатнулась. Горан быстро шагнул вперед, задвинул меня за спину и встал перед мамой. Она взвизгнула и попыталась кинуться на него, но вовремя подоспевший Толик перехватил ее руки. По его лицу скользнула сальная ухмылка, а взгляд быстро обшарил мои голые ноги.

– Как ты могла? Ты… - мама захлебнулась гадким словом. – А тебя я посажу! – плюнула она в сторону Горана.

– Я люблю вашу дочь. И женюсь на ней, - сказал Горан.

Я вцепилась ему в плечо.

Толик вытянул маму из комнаты и плотно закрыл дверь.

Глава 21

Юлия

– До конца каникул ты будешь сидеть здесь!

Мама ткнула пальцем куда-то в пол. Я равнодушно отвернулась к стене. Горан обещал позвонить, но мама демонстративно перерезала ножницами шнур от телефона. Моя Нокиа была тоже бесполезна.

Горан оставил мне электронный адрес брата, но у нас дома не было компьютера. К Соне, у которой он есть, меня не отпустят. Значит, нужно просто затаиться и переждать. Горан вернется, и мы снова будем вместе.

А пока я, игнорируя мамины крики, могла убегать в ту нашу ночь на даче. Цеплялась за воспоминания. Потрескивающие в печке дрова, покрытые дрожащей паутинкой пепла угли, просвечивающая как огонь его ладонь и моя маленькая ладошка.

Мы чистота, - сказал мне тогда Горан.

Не исчезай, - шептал он мне позже. – Я не дам тебе исчезнуть, Джулия.

Ты во мне навек, слышишь? Навек, - сказал он, когда мы засыпали.

Он положил мою руку себе на сердце, прижал и не отпускал до утра.

Прошла неделя. Каждый день я стояла у окна, всматриваясь в голубые сумерки.

– Ага, жди, жди… - усмехалась мама. – Нужна ты ему больно. Как говорится: поматросил и бросил. Слил всю грязь, когда приспичило, и в кусты. Уже, небось, следующую окучивает. Жених…

Я молчала, мечтая оглохнуть. В голове тяжелым шаром перекатывалась боль. От затылка ко лбу и обратно. Мама не унималась.

– А ты тоже ума палата. Какому-то цыгану поверила…

– Он хорват.

– Что? Да всё равно. Нищеброд. С гор слез, где овец пас… Или он рыбу ловил? Врачом он будет… Смешно!

Каникулы закончились и первое, что я сделала после уроков, побежала к Соне. В письме я спрашивала, когда Горан приедет, просила написать, оставила Сонин номер телефона. Дома в коридоре из-под тумбочки по-прежнему сиротливо торчал отрезанный шнур. Маме хватало общения на работе, а Толику и подавно это всё не нужно было. Футбол по телику и вонючая жирная рыба на бумаге – вот и все его интересы.

Толик работал главным техником в городской поликлинике. Для меня так и осталось загадкой, что моя мама смогла разглядеть в этом не очень умном человеке, который «ложил носки под диван» и презирал «ихний футбол». Чем он мог ее зацепить? У него даже своей жилплощади не было. Квартиру в пригороде Махачкалы Толик оставил бывшей жене и сыну, чем неимоверно гордился.

Каждый день я встречала Соню у школы, еще издалека пытаясь угадать по лицу новости. Но Соня отводила глаза и лишь слегка качала головой. Маша тоже пожимала плечами.

– Не знаю, Юль… - говорила она, сочувственно поглаживая меня по спине. – Кто что говорит. Слышала, что в академку вроде собрался. Но это неточно! Это же на уровне слухов всё…

Я отворачивалась, гасила внутри тревогу. Даже если и академка, он же приедет ее оформлять? И мы встретимся.

Ты во мне навек. Навек, слышишь? – нашептывал в голове его голос.

Электронных писем так и не было. Мои часто оставались непрочитанными. Я похудела и почти перестала есть. Меня беспрерывно подташнивало, я стала совсем заторможенной и вялой.

– Юля, очнись! У тебя экзамены на носу, - рубила воздух мама, перекладывая из стопки в стопку учебники на столе.

Еще через три недели я поняла, что беременна.

Два вечера я мысленно писала Горану письмо. Переставляла слова и фразы, чтобы не выглядеть жалкой или, наоборот, легкомысленной. Решительно стирала придуманные строчки и водила заледеневшим пальцем по справочнику, выискивая женскую консультацию или больницу.