Из блокнота торчал кончик фотографии. Я потянула за краешек. Небось, с Мироном фотка. Прямо на меня смотрели Катя, Таня и Рома. Они стояли на набережной, Катя и Таня держали мороженое, а головы положили на плечи Роме.

Страницы в блокноте были заполнены ровным красивым почерком. Совсем не так небрежно, как в тетрадке на столе. Заметно, что Катя очень старалась и явно с удовольствием расписывала свои мысли.

«Забавно, когда взрослые думают, что они самые умные. Плохо, что они считают меня глупой и маленькой. Они думают, я ничего не знаю. Ни того, что папа врет про командировки и ездит туда с Таней, ни того, что он давно снял квартиру, где жарит Таню, ни того, что я видела тесты в ее ванной, ни того, как она пробиралась утром из спальни обратно в комнату, когда ночевала у нас. Но это прикольно, смотреть на них и делать вид, что я не в курсах. Взрослые вечно стыдят нас за вранье, а сами…»

Дальше я читать не смогла. Не выпуская дневник из рук, рухнула в кресло и осталась сидеть, словно меня оглушили.

Где-то на кухне зазвонил телефон. Потом снова и снова. Я по-прежнему сидела в кресле. Оно мягко затянуло в себя, обняло со всех сторон, словно я провалилась по пояс в зыбкий песок. Не мешала даже попавшая под ягодицы книжка.

Солнечные лучи, недавно плясавшие на полу, сдвинулись к стене. Потом и вовсе исчезли. А я всё сидела на том же месте. Катин дневник жег колени, но я от него не избавлялась. Впрочем, и не открывала больше. Просто замерла.

Так было менее больно. Мне казалось, что с меня вмиг облетела вся кожа, и оголились нервы. Даже дыхание причиняло боль.

Свет за окном стал глуше, наступил вечер. Розоватая штора приобрела золотисто-малиновый оттенок. Это значит, что, распуская сияние, в остекленном балконе соседнего дома отразился закат. Такой эффект наблюдался лишь в Катиной комнате. Вечерами она любила сидеть на подоконнике, и со стороны казалось, что она вся окутана невесомой цветной пыльцой. Как фея из сказки или волшебного сна.

Если бы только это всё оказалось сном!

Я провела ладонью по гладкой обложке дневника. Невидяще глядя перед собой в стену, нащупала страницы. Открыла наугад, как делала в детстве, когда хотела погадать.

Строчки сливались, в комнате сгустились молочные сумерки, предвестники белых ночей. Я вгляделась в идеально выписанные буквы.

«Maman такая наивная… Жалкая даже… Ходит, гундит про учебу, агрится из-за бардака, с папой какие-то дурацкие семейные советы устраивает. Это такой кринж! Она реально не видит, что у нее под носом творится. Прямо биполярочка какая-то. Даже я сразу просекла! Я думала, она специально притворяется, чтобы папаню прижать. Ну, там, подарки получить или деньги. А она просто не в курсах…Жесть! Держу за папу с Таней пальцы крестиком. С ними классно!»

Хлопнула дверь. Звук показался ужасающе громким, даже барабанные перепонки заболели.

– Я дома! – раздался Катин голос.

Я не шелохнулась. Слышала, как щелкнули все выключатели сразу, как зашумела в ванной вода, раздался тихий смех и невнятное бормотание. Катя разговаривала с кем-то по телефону и, судя по придыханию, это был Мирон.

На пороге комнаты она выросла неожиданно.

– Ой! Ты меня напугала! Ты чего тут? Мам?

Яркий свет полоснул по глазам, я зажмурилась, пережидая, когда оранжево-черные шары перестанут взрываться перед глазами. Катя кинула сумку на кровать.

– Зачет сдала. Только кривоногая Анька чуть всё не запорола. Представляешь, она…

Катя внезапно замолкла. Я, привыкнув к свету, подняла на нее глаза. Пальцы впились в блокнот так, что стало больно суставам.

– Ты… - потрясенно прошептала Катя. – Ты рылась в моих вещах!

Взвизгнув, она топнула ногой. Лицо покраснело, а губы задрожали. Я поняла: не от жалости. От злости.

Глава 16

– Как ты вообще… Это мои вещи! Какого фига?

– Я убиралась. Это, - я протянула блокнот, - я нашла случайно. Он вывалился из шкафа.

– И ты читала??? Ты это сделала? Ты читала мой дневник?! Да, бли-и-ин… - Катя взмахнула руками.

Получилось изящно. Словно она выступает перед зрителями.

Я молчала. Не оправдываться же мне? Вместо этого внимательно разглядывала стоящую передо мной дочь. Знакомилась с новым для меня человеком. Когда и что я упустила? Почему эта девочка, которая когда-то доверчиво цеплялась за мою руку, оказалась так жестока.

Катя попыталась выдержать мой взгляд, но опустила глаза. Подскочив ко мне, выхватила дневник. Взмахнула перед моим лицом. Я отшатнулась. Показалось, что она сейчас меня ударит.

Но Катя лишь скривилась и запричитала безобразно-визглявым голосом:

– Что? Ой-ой-ой, сейчас начнешь: почему мне не сказала? Да, ах, как нехорошо! А я и папе не говорила! Потому что прикольно было за вами наблюдать! Корчите из себя правильных, достаете своими нотациями, а сами… Не кажется ли тебе, мамочка, что это лицемерие?

Катя бросила дневник на стол и сложила на груди руки.

– Ты могла бы мне сказать, - разлепила я губы.

В горле будто прошлись наждачкой, оно саднило и горело, слова проталкивались с трудом.

– А зачем? – Катя отставила ногу в сторону и усмехнулась.

Сделала она это совсем как Таня. У меня даже мурашки по спине проползли, настолько точно она скопировала движения и мимику.

– Ты же всё время только и делаешь, что ноешь! Тебе же ни до кого больше нет дела! Ой, живот болит, на великах не могу! Ой, не поеду с вами на залив, плохо себя чувствую…Ой-ой-ой…

Катя задергалась, как марионетка. Передразнивая меня, она кривлялась, как плохая актриса.

– Да если хочешь знать, Таня давно заняла твое место! С ней весело! С ней папа ожил. У него глаза другими стали. Он счастлив теперь! Понимаешь? Счастлив! А ты, как солнце в пустыне высушила его…

Ее слова прошлись по мне картечью. Продырявили насквозь, словно мишень в тире. Выдрали клочья души и бросили окровавленным комком под ноги. Я со свистом втянула в себя воздух. По-другому не получалось. Легкие, будто схлопнулись, прилипли друг к другу.

Катю было не унять. И откуда столько красноречия взялось? Обычно для меня в ее лексиконе слов было гораздо меньше. Да, нет, отстань, потом, нормально, угу.

– У них настоящая любовь… - уже мечтательным голосом произнесла Катя. – И будет малыш. Это так мило. Папу просто рвет на части от счастья. И знаешь, что? Хорошо, что ты залезла в мой дневник, хорошо, что всё теперь знаешь. Так всем будет проще. Потому что ты сама виновата…

– Убирайся… - просвистела я громким шепотом.

Катя запнулась на полуслове, изумленно распахнула глаза и с насмешкой в голосе переспросила:

– Что?

– Убирайся! – повторила я, чувствуя, как возвращается голос.

Грудную клетку опалило огнем, я глубоко вдохнула, словно вынырнула с глубины.

– Но…

Катя неловко улыбнулась, на лице промелькнуло недоверие.

– Убирайся отсюда немедленно! К отцу. К Тане. Куда угодно.

Я говорила отрывисто и громко. Каждое слово было размером с булыжник, и эти камни прямо сейчас строили между мной и дочерью мощную стену. Без единой щелочки. Без возможности докричаться.

– Я ведь уйду, - угрожающе сузила глаза Катя.

– Именно этого я и хочу. Чтобы ты ушла.

– Так да? Ты уверена?

Вместо ответа я встала и направилась к двери.

– Ты пожалеешь! – взвизгнула Катя мне в спину. – Ты еще пожалеешь!

Загрохотали дверцы шкафа, задребезжали колесики чемодана, послышался шум сваленных в спешке вещей. А следом сквозь рыдания:

– Папа! Папочка? Она меня выгнала… Я ухожу… Нет! Я ничего не делала! Меня просто выгоняют на улицу!

Я закрыла дверь в спальню. Рухнув на кровать, скукожилась, обняла себя за колени, превратилась в эмбрион, который отгорожен от этого мира прочной защитой. Опустошенная и растерзанная, затихла.

Только что я совершила ужасное.

Звуки из-за двери стали глуше. Я лежала, вжавшись в матрас, и мне казалось, что он вибрирует под тяжестью моего горя. Гудит, будто по нему пропустили электрический ток.