Меня затошнило. Лежать там, где эти двое устраивали свои случки, было противно. Я подорвалась с кровати, словно в ней оказались ядовитые змеи. Воображение усердно принялось рисовать картины бурных их ночей. И ведь не побоялись, что в квартире Катя.

А если бы она по какой-то надобности постучала в спальню к отцу? Танька бы в шкаф полезла?

Губы дрогнули. Конечно, они не побоялись. Наоборот, что может быть острее тайного секса, когда в любую минуту тебя могут застукать. Сволочи! Какие же они сволочи.

Я не удержалась и пнула со всей силы по краю кровати. Первым же делом избавлюсь от нее, когда разведемся! У нас тут, слава Богу, не древнегреческая трагедия. Хотя некоторые ее элементы, несомненно, есть. Но мы не Одиссей с Пенелопой, поэтому брачное ложе, как символ крепких уз, уже не прокатит.

Откинув покрывало, я забралась в Женькину полуторку. Белье с милыми маргаритками едва слышно хрустнуло. После отъезда дочери я продолжила застилать кровать. Сиротливый, оголенный матрас, пусть даже прикрытый, меня пугал. Делал комнату нежилой. Хотя здесь по-прежнему стояли на полке Женины книги, в ящике стола хранилась разная мелочь, а на стене висел коллаж из фотографий, на которых дочка от младенчества и до семнадцати лет.

Я фотографировала ее на старенькую мыльницу, выкраивая копейки, чтобы проявить пленку и напечатать хотя бы несколько снимков. Позже, с появлением смартфонов, делать это становилось всё проще и проще.

Точно также я собирала и самые яркие фотографии с Катей. И тоже хотела сделать на ее семнадцатилетие что-то подобное. Эта мысль причинила боль. Мне и в страшном сне не могло присниться, что когда-нибудь я с ледяным сердцем выгоню Катю из дома.

Рука сама собой потянулась к телефону. Написать Роме? Вдруг Катя его не дождалась и убежала? И тут же себя одернула: если бы он ее не забрал, то позвонил бы.

Значит, забрал. И сейчас они уже приехали к Тане, и Катя, звонко хохоча, показывает в лицах, что произошло дома. А может быть, они сели ужинать, и Катя, не морщась, ест всё, что искусница-тетя Таня положила на тарелку. Потом Катя с Лерой запрутся в комнате, и будут обсуждать свои обычные девичьи секретики.

Рома намоет посуду, потому что беременной Танечке нельзя переутомляться. И они пойдут в комнату, включат телевизор и станут смотреть сериал. И Ромкина рука будет лежать на ее плече. Или Таня ляжет ему под бочок. Или он подсунет ему свои босые ноги, и он разомнет ей ступни, устроив приятный массаж. Или…

Дальше я подумать не успела. Громко и настойчиво зазвонил телефон. Видимо, я случайно прибавила громкость до максимума. Я взглянула на экран: если Женя, дело плохо. Хватит ли у меня сил изобразить, что у нас всё в порядке?

И не сообщила ли уже где-нибудь в соцсетях Катя, что мать-ехидна выгнала ее из дома, и теперь бедный котеночек вынужден скитаться по улицам ночного города. Где совсем небезопасно.

Выждав несколько секунд в нерешительности, всё-таки ответила. В принципе, к такому развитию событий я была готова. Катя искусный манипулятор и уже успела заручиться поддержкой бабушек. Тем более она уже давно всё понимала.

Как она сказала: лицемерие? Ну да. Тут она права. Это оно и есть. Вежливые полуулыбки со льдом в глазах, помощь через силу, потому что так принято, дежурные посиделки на дни рождения.

Катя еще не знает, но наша жизнь по большей части состоит именно из лицемерия, когда приходится скрываться, сдерживаться и сохранять нейтралитет там, где уже давно не стоит этого делать.

– Юля! – я поморщилась и включила громкую связь.

Села на кровати, обняв руками колени. Приготовилась. В висках заныло.

– Юля, что это за новости! Ты что себе позволяешь?!

Мамин голос звучал резко, будто по стеклу скребли лезвием.

– Что это за выходки?! Катя сказала мне, что ты ее выгнала! Теперь она скитается по подругам, как будто у нее своего угла нет! Это же не дело! Если ты не можешь справиться с воспитанием дочери, то кто тебе виноват? Ох… Уму непостижимо… У меня давление до 180 подскочило. Тахикардия. Перед глазами всё плывет. Что ты молчишь?

– Я не знаю, что тебе сказать, мама.

– Ну так объясни, что у вас происходит! - потребовала мама.

Я так и представила, как она поудобнее вытягивает на диване ноги, укладывает их друг на друга, готовясь к долгой беседе, где можно поучать, вразумлять и требовать.

– Катя же тебе всё объяснила? Я надеюсь, она рассказала все подробности?

– Она сказала мне, что ты взбесилась. Она плакала!

Судя по энергичному тону, давление у мамы было в норме. И всё, что ее интересовало – это только подробности нашей семейной дрязги. Конечно. Конечно, нужно делать скидку на возраст, но развлекать ее каждый раз уже порядком надоело. Ей ведь не Катя важна. Ей важны грязные подробности. И если бы она еще и про Таню узнала…

И про внучку, которая ангельски улыбаясь в лицо, собирала эти самые подробности в блокнот.

В это они с мамой оказались похожи. С некоторых пор она только и делала, что слушала повсюду липкие сплетни, скупала сомнительные газетенки, запойно смотрела разные ток-шоу и обзванивала знакомых, чтобы выпытать, кто умер, от чего, долго ли мучился, а сын что, а дочь, а невестка? И так целыми днями.

Здоровье для семидесяти восьми лет у нее было отменное. Если не считать постоянных жалоб. Терапевт в поликлинике, сам, кстати, пожилой, с расползшимися по лицу капиллярами, люто ее ненавидел. Но маму это нисколько не беспокоило.

– Какой регламент? Почему двенадцать минут на пациента? - задавала она риторический вопрос и начинала перечислять симптомы, собственноручно поставленные диагнозы и направления на высокотехнологичные исследования.

– Вы обязаны их мне предоставить, - вещала она, не обращая внимания, как багровеет лицо эскулапа.

Я боялась, что в один из ее визитов, терапевт сам отправится в больницу. Или еще что похуже.

Однако мне приходилось о маме заботиться.

И это несмотря на то, что она сделала двадцать пять лет назад.

– Юля, я как женщина тебя понимаю, - вдруг сменила тон мама.

Вероятно, догадалась, что я развивать эту тему не буду.

– У тебя сейчас непростой период.

От этой фразы меня дернуло невидимым током. Именно так мама говорила тогда .

– Ты лишилась женского начала.

Тут я не выдержала, хихикнула и не хуже Кати закатила глаза в потолок. Вот вроде бы и надо привыкнуть к штампам, которых она понабралась из телевизионных ток-шоу, а всё не получается.

– Тебе трудно. Но нужно держать себя в руках. Слышишь? Нельзя просто так кидаться на людей, тем более на родную дочь. Вспомни, сколько сил и нервов вымотала мне ты? Ты не помнишь?

– Я помню, мама. Я всё помню, - отчеканила я. – Прости, но я уже ложусь спать. Спокойной ночи.

Не дожидаясь ответной реплики, я нажала красный кружок и сразу же перевела телефон на беззвучный режим. Пропущенных вызовов в итоге оказалось всего лишь три. Мама быстро сдалась.

Если бы она так же отступила, когда увозила меня из города много лет назад. Я опустилась на подушку и уставилась в потолок широко открытыми глазами. Но удержаться в реальности не удалось. И я медленно унеслась в прошлое.

Глава 19

Юлия

Удивительная вещь – человеческая память. Держит своего хозяина всегда на крючке. Как фокусник, выуживает из мешка что-то яркое, пахнущее ирисками и снегом, бросает прямо в руки, чтобы ты мог снова почувствовать запах, ощутить вкус, порадоваться. А может и закинуть в мешок с концами, и сколько ни ройся – больше не найдешь. Иногда лишь коснешься мимолетно, подумаешь, что вот сейчас-сейчас вытянешь наружу, но нет… Лишь намек так и останется висеть в воздухе.

А для каких-то воспоминаний память приберегла драгоценную шкатулку. Закрыла, но ключ не выбросила. Можешь в любой момент зайти, открыть, зажмуриться от счастья. Вспомнить.

Только расплатой за это будут слезы. Или обида. Лучше, когда легкая грусть.