— Не королевский выезд. — сказал Тардык, помогая мне забраться. — но для наших дорог — лучше не придумаешь.

— А где трясти будет?

— Везде, милорд. Но вы держитесь.

Я держался. Телега тряслась, подпрыгивала на корнях, раскачивалась на ухабах. Но мы ехали. Мимо домов, мимо редких прохожих, которые провожали нас взглядами, полными страха и надежды. Жёлтый снег продолжал падать. Мелкий, пушистый, невесомый. Он не таял, не оседал, а словно висел в воздухе, подсвечивая рассвет каким-то потусторонним сиянием.

Поля открылись неожиданно. Ещё минуту назад были дома, заборы, кривые улочки — и сразу за стеной ширь. Ржаные поля, пшеничные, овсяные. И всё это — колосилось, цвело, росло. Прямо на глазах. Стебли вытягивались, колосья наливались и сгибали стебли под своей тяжестью. Корнеплоды тоже были. Не то репа, не то брюква, а может и просто свекла необычная, с морковкой. Они тоже на глазах наливались и чуть ли не сами вылезали из земли своими спелыми круглыми боками. Кругом падал жёлтый снег. Падал на землю, таял, и там, где он касался, всё оживало.

Крестьяне в поле были. Много. Сотни. Они не работали. Они стояли и смотрели. Кто-то с раскрытым ртом, кто-то на коленях, кто-то просто замер с серпом в руке и не мог пошевелиться.

— Это что ж, Господь… — начал было Тардык, но осекся, вспомнив, что Господа тут нет.

— Это Веселитель, — поправил я. — Он обещал урожай. Он его дал.

— Но как же так? Мы ж не успеем собрать. Его ж ещё обмолачивать, сушить…

— Успеете, — сказал я, хотя сам не был уверен. — Пока снег идёт — урожай не пропадёт. Работайте! — это я уже громким голосом обратился к народу.

Люди зашевелились. Неохотно, словно просыпаясь ото сна. Кто-то начал водить серпом, кто-то вязать снопы. Я слез с телеги, прошёлся по полю. Под ногами хрустела стерня, пахло землёй, зеленью и ещё чем-то неуловимым. Свободой, что ли. Люди приступили к уборке. Что меня поразило — на поле даже была клубнекопалка. Какая-то помесь плуга с трясучкой, как для картошки. Просто с конной тягой. Широкая, на несколько рядов сразу, помогала ускорить уборку урожая раз в пять в сравнении с ручным трудом. Круто! А я думал, тут нет такого прогресса. Может, мне кто-то перенапиздел про деградацию?

— Милорд! — окликнул меня Тардык. — Там это… Беда!

Беда пришла как раз из той самой копалки.

— Лардыл. — сказал кто-то из крестьян, когда мы подошли. — Лошадь споткнулась, копалку тряхнуло. Он и свалился в неё…

Лардыл, это так звали мужика. Он сидел сверху на сидушке и рулил этой махиной. Дорулился.

— Не жилец. — выдохнул Тардык.

Я подошёл ближе. Картина была… Впечатляющей. Если бы я увидел такое неделю назад, меня бы вывернуло наизнанку. А сейчас… Сейчас просто сжало что-то внутри. Не от вида — от бессилия. Потому что помочь этому мужику было нельзя. Врача нет, зелий нет, магии… Он умирал, и шкала его здоровья стремительно пустела. Что было делать? Пустить себе кровь и полить крестьянина? Обоссать? Послать кого-то за лимоном или ещё какой клюквой, чтоб слюни потекли?

Я подошёл ближе и попросил помочь. В любом случае, мужика надо с копалки снимать — трудно лечить тело, когда он насквозь плугом проткнут, а кишки на трясучку намотаны. Наклонился над ним. И меня вывернуло. Не от вида, на самом деле. Тупо от запаха. Язык свело, желудок сжался, и всё, что было съедено за последние часы, пошло обратно. Прямо на Лардыла.

— Милорд! — ахнул Тардык вместе с толпой зевак, начавших поднимать вилы и серпы при виде такого надругательства над их товарищем. — Вы что ж это!

— Спокойно, так надо! — разогнулся я, глядя в неверящие в эти слова лица.

А потом произошло чудо. Кожа на ранах начала затягиваться. Кости вставать на место. Кишки втягиваться обратно. Кровь перестала идти. Мужик, который минуту назад был мясным фаршем, начал принимать человеческий облик. Дышать ровно. Открывать глаза. Вот только с плуга пузом так и не слез. Пришлось поднять всю эту монстрохуёвину и просто стряхнуть его на землю.

— Барин… — прошептал он, ощупывая заживший живот. — Чтой-то…

— Лежи. — сказал я. — Полежи. Дай организму оклематься.

Крестьяне смотрели на меня теперь не с презрением и злостью, а с восхищением и ужасом одновременно. Все. С открытыми ртами. Кто-то упал на колени, кто-то начал креститься, хотя у них даже крестов-то не было. Тардык стоял белый, как полотно.

— Милорд… Вы… Вы его…

— Вылечил, — кивнул я.

— Ввлечил? — управляющий сглотнул. — Вы на него блевали, а он…

— Не блевал, а извергал жизненную силу. — я поднял указательный палец вверх. — Звучит благороднее.

Толпа вокруг загудела. Кто-то начал подходить ближе, чтобы посмотреть на исцелённого. Кто-то тянул руки ко мне. Кто-то просил плюнуть на чирей.

— Всем работать! — рявкнул я. — Урожай собрать! Вечером — пир! А кто не соберёт — того Веселитель не благословит!

Люди зашевелились. Неохотно, но зашевелились и начали расходиться. Серпы засверкали, снопы полетели в копны. А я стоял посреди поля, смотрел на жёлтый снег, на поля, на мужика, который только что был почти мёртв, а теперь сидел и лупился на меня…

В остальном день прошёл более-менее спокойно и очень, очень продуктивно. Да, приходилось кого-то даже пинать, когда он вместо работы где-то в кустах решал придаться возлияниям. Но в целом, народ был весел и бодр. Я помогал, где мог, своей даже по моим собственным меркам уже чудовищной силой. Таскал мешки по десять штук за раз, вытаскивал телегу из оврага, подменил лошадь в обозе, когда та захромала. Короче, весело поработали! И успели всё убрать за один день. Похоже, что магия Веселителя сработала мощнее, чем я даже мог предположить…

Моя телега тряслась обратно. За спиной оставались поля, крестьяне, жёлтый снег. Впереди — город, усадьба, новая жизнь. Я сидел, смотрел в небо и чувствовал, как внутри что-то меняется. Не тело — что-то другое. То, что делает человека не просто сильным, а… Другим.

— Даня. — спросил я у щита, который я до этого присобачил на телеге наблюдать за работами и следить за безопасностью. — А что теперь будет?

— А что ты хочешь?

— Не знаю. Просто… Страшновато как-то. Никогда от меня столько людей не зависело.

— Это нормально. Бояться — не стыдно.

— А ты чего боишься?

— Я? — он задумался. — Раньше я боялся, что мои стихи никто не поймёт.

— А теперь?

— Теперь? — Даня усмехнулся. — Теперь у меня целый город слушателей. И все они считают меня богом.

— И ты не против?

— Саня, я поэт. Поэту нужна публика. А какая разница, во что она верит?

Телега въехала в ворота. Нас встречали. С надеждой, страхом, любопытством. Я спрыгнул на землю, оглядел толпу.

— Вы все большие молодцы! — помахал я им рукой. — Завтра — пир во славу урожая и Веселителя, пославшего нам его. С вас еда, с меня выпивка! А сегодня — отдыхайте. Вы это заслужили.

Люди закричали. Кто-то побежал к бочке-алтарю, кто-то — к домам за едой, кто-то просто плясал на месте. А я стоял и смотрел на эту вакханалию. И думал о том, что, кажется, только что стал для них не просто бароном, а чем-то большим. Тем, кто лечит блевотой. Тем, кто призывает богов. Тем кого всё-равно до сих пор считают демоном, но не боятся, потому что я — их барон.

— Саня. — тихо сказал Даня. — А ты знаешь, что теперь будет?

— Что?

— Теперь каждый, кто заболеет, придёт к тебе. И каждый, кто поранится, будет ждать твоей слюны.

— И что мне делать?

— Плевать в суп.

— Даня!

— Я серьёзно. Добавишь слюны в общий котёл — и все здоровы. Тихо, мирно, без истерик.

Я задумался. В его словах был какой-то смысл. Дурацкий, абсурдный, но смысл.

— Подумаю. — сказал я. — А пока пойду помоюсь.

— Чего это с ним? — Андрей задумчиво почесал затылок чёрным щупальцем, вылезшим из пятна на лице.

— Это, мать его, истинная вера истинных верующих. — покачал головой Мардукор.