Только изучив это всё, решив окончательно, прикинув, – что потребуется для осуществления задуманного, осмелился просить у матери согласия своим планам. А она и не скрывала своего неодобрения ненужной, на её взгляд, затеи:
– И что же ты, Петрушенька, никак не наиграешься? Какое здесь море, какие корабли? Ох, заморочат тебе голову все эти тиммерманы!
Но противиться просьбе сына не стала. Во-первых, знала, что он не отступится, пока не добьётся своего, – не мытьём, так катанием. А во-вторых, – просто любила она его, просто любила…
С Плещеевым озером связалось в жизни Петра многое. Прежде всего гнала его сюда постылая, навязанная матушкой и её окружением женитьба. От чужой ему жены, от душных палат бежал он в Переславль часто, как только было можно. Бывал подолгу. Однажды, участвуя всеми силами в сооружении Брантом малого фрегата, задержался столь длительно, что в конце концов явились к нему посланцы большим числом, умоляя незамедлительно направиться в Москву, поскольку, де, прибыл персидский посол, и его надлежит принять.
Пётр изумлённо посмотрел на прибывших:
– С чего бы это? Пусть подождёт, будет время – приму.
– Так ведь обидеться может! А это чревато дипломатическими осложнениями… И ещё Наталья Кирилловна и патриарх Иоаким передать велели, что с остальными делами они управятся, но есть такие случаи, что требуют личного присутствия обоих царей – и Ивана, и Петра. И царю Ивану одному быть никак в таких случаях не возможно. И ещё недовольны они, что ты, государь, всё время своё отдаёшь делам иноземным, людям иноземным, даже платью иноземному…
С недавнего времени Пётр, действительно, стал присматриваться к разным иностранным военным мундирам, которые ему усердно демонстрировал на себе буквально с поры начала потешного войска неизменно присутствовавший рядом Франц Лефорт. Чужеземную одежду военного образца государь даже велел себе сшить. Пока не решался сделать её повседневной. В мундире, шляпе и со шпагой на перевязи он появлялся только в Немецкой слободе. Оказывается, и это было замечено! Не подсмотрели, не подслушали приверженцы старины лишь одного: что тот же Лефорт, всячески направлявший внимание Петра на европейские армии, обычаи, отдельные научные достижения, в то же время, к чести его, постоянно говорил Петру:
– В этом деле, государь, надо бы знать меру. Используй опыт иноземных офицеров, мастеров, лекарей, учёных, бери от них всё лучшее, всё, что тебе пригодится в России. Но упаси тебя Господь от того, что ты перейдёшь границу, за которой уже нет обратного хода. Поверь мне, Питер, эту границу так легко не заметить! Заходишь в дом – там так приятно пахнет дымом от нагретой печи! Не заметишь грань, – и угоришь, а то и вспыхнет твой дом и сгорит дотла… Ты, если научился чему-то, делаешь уже сам хорошо, проводи учителей твоих с почётом, пусть едут домой и поминают тебя добром. Не сделаешь этого – сядут тебе на шею и погонять начнут, управлять тобою, твоей страной…
Забегая вперёд, стоит сказать, что очень во многом этот завет Лефорта Пётр не забывал. Прошли три века, время с точки зрения истории не такое и большое, а многомудрыми стараниями высоколобых учёных мужей царь русский почти полностью был превращён в какого-то монстра, якобы наводнившего Россию иностранцами, делавшего всё им в угоду и им на пользу.
Оболгали. И Петра, и Россию. В упор не хотели видеть то, что на самом деле совершал царь. Он использовал всё своё и всё чужеземное для выгоды Отечества. И не его вина, что в европах этого полезного было в тот момент больше. Не потому, что там люди умнее! Просто на все достижения этих стран потоком золотым, серебряным, драгоценным, приятно пахнувшим пряностями, чаем, лились деньги, деньги, деньги! Миллионы украденных из родных мест людей были вывезены в эти самые цивилизованные страны и на потоке крови, пота разноцветных людей замешивалось благополучие и спесь этих стран. А Россию тем временем грабили, грабили, грабили! Кстати, немалое коварство кроется и в том, что Петра, спустя эти столетия, назвали первым преобразователем России. Преобразования начинали ещё дед его и отец. И именно при них в большом количестве появились на Руси немцы, голландцы, шотландцы, итальянцы, французы, англичане. Были среди них откровенные авантюристы, но было немало честно отслуживших русскому царю людей, для которых Россия стала сначала просто родной, а уж для многих поколений их потомков – Родиной.
А Пётр широко зашагал тропою, проложенной предками, но всю жизнь помнил совет старшего своего друга Франца Лефорта. Во всяком случае, к концу войны со Швецией, войны многолетней, разнообразной и трудной, в армии осталось очень мало иноземцев-офицеров, их места заняли уже опытные и преданные русские офицеры. Флот, который был, по сути, начат иностранцами и управлялся ими, где даже матросы – и те были наёмными морскими бродягами, служившими во многих государствах, на многих флотах, так вот этот флот к концу Северной войны стал практически полностью русским. Разворачивалось постепенно великое Дело, не виданное по масштабам нигде на планете: русский флот был создан во всей своей красе, силе и величии почти на пустом месте в течение всего каких-то двух десятков лет! И суть была не только в строительстве кораблей. Петру удалось, взяв на первых порах всё лучшее, выскользнуть из уже создававшейся европейской зависимости, незаметной кабалы. В течение всего двух десятков лет вместе с кораблями одна за другой создавались верфи: в архангельской Соломбале, в Лодейном поле, в Воронеже, Таганроге; возникали адмиралтейства, навигацкие школы для первоначального обучения моряков. Всё больше и больше юношей отправлялись учиться за границей. И если вначале посланы были наследники знатных родов, то, когда обнаружилось отсутствие старания и прилежания многих из них, царь стал отправлять молодых людей из семей победнее, верно считая, что у них больше стимулов пробиться в жизни, больше энергии и желания занять достойное по уму и знаниям место.
Всё это – потом, всё это – позже. А тогда, в случае с персидским послом, Пётр нашёл, как ему казалось, достойный ответ:
– Пусть этот посол знает, что не в какое-нибудь мелкое ханство приехал, а в огромную страну, и пусть терпения наберётся, пока с ним разговаривать пожелают! Здесь тоже государственные дела решаются, не терпящие отлагательства.
Дела и действительно не терпели отлагательства. За короткое время на Плещеевом озере появились, кроме малых ботиков и лодок, два малых фрегата и три яхты, которые своей отделкой, обводами, оснасткой уже вполне могли бы соперничать с иностранными морскими. Вернее – так хотелось бы Петру, так говорил он о трудах своих всем, кто не был непосредственно связан с этим делом. Но сам же про себя он предполагал, что связи в корпусах кораблей не так надёжны, как надо было бы, что лес, из которого суда строились, не выдержан должным образом из-за спешки, недостатка времени, что по-настоящему корабли можно проверить только в открытом море да на хорошей волне.
Именно поэтому Пётр продолжал совершенствовать своё кораблестроительное мастерство. Даже на Москве-реке он сам уже, единолично, строил небольшие суда, справедливо заслужив признание среди мастеров. К этому времени он не просто наловчился в приёмах работы, но и разбирался в том, где какая древесина нужна, ведь для каждой детали нужно было выбрать лучший вариант – вяз, карагач, ёлка… Корпус любой посудины, особенно её каркас, шпангоуты, делались из дуба, на мачты шёл строевой лес, украшения делались из мягких пород. Но забота у Петра была не о том, как самому построить лучшую лодку. Он повсюду рассылал верных людей, чтобы собрали они ему сведения о местах, где можно будет ставить верфи, где в окрестностях хватит нужной древесины, где открытая вода недалеко…
Уже в конце лета 1691 года на Плещеевом озере был заложен первый военный русский корабль. Пётр не сумел присутствовать при строительстве, приехал лишь на закладку, столкнувшись, однако, с серьёзным затруднением. Нужен был очень жёсткий человек, который был бы способен ускорить строительство при соблюдении самого лучшего качества. Такого человека-специалиста не было. Пётр, ничтоже сумняшеся, тут же присвоил своему верному соратнику князю Ромодановскому, который умел при случае проявить весьма крутой нрав, чин адмирала! Фёдор Юрьевич был человеком сухопутным, но его побаивались, а посему Пётр тешил себя надеждой на то, что страх сделает своё дело. Во всяком случае, обнаруживать недостатки, если таковые будут иметь место, будет сам Пётр, а задача Ромодановского, который в давних потешных боях дослужился до чина «генералиссимуса», была именно в нагнетании страха наказания.
