Закончив говорить, Меншиков сделал шаг назад и снова замер, вроде бы безразличный ко всему. После небольшой паузы Франц Яковлевич продолжил разговор, но на сей раз он был человеком, принявшим неожиданно очень трудное для себя, но твёрдое решение:
– Мин херц Питер! Я помогу тебе. Завтра… да, завтра здесь, у меня воздадим дань славному нашему Бахусу, позже придёт Анхен, а мне тот же час просто необходимо ввечеру заглянуть кое к кому по делам, не терпящим отлагательства, так что дом останется полностью в твоём распоряжении, государь. Я думаю – мою провинность и моё отсутствие скрасит очаровательная Анна Монс. Надеюсь, ваша беседа будет чрезвычайно интересной.
По сему всё и произошло. На следующий день у Лефорта возлияния продолжались долго и к моменту появления Анны Пётр вроде бы уже успел позабыть – зачем он пришёл в этот дом и почему так торопливо, опустив глаза, хозяин исчез вместе с Алексашкой, который, впрочем, не преминул испросить у царя на то разрешение. Они отправились в дом к Монсам, там долго пили и объясняли мамаше-Монсихе, что всё на свете делается к лучшему…
А слух уже бежал от дома к дому, добропорядочные хозяйки поджимали губы, возводили глаза к небу. В Немецкой слободе все и всё всегда знали. Наблюдали за ухаживаниями и даже спорили – станет ли Анхен русской царицей или просто побудет какое-то время в фаворе. Многие знали о том, что товар-то с гнильцой, что девства нет давным-давно, уже с год, а то и более, что Лефорт, уже потрудившийся на этом поприще, попросту хотел законно пристроить юнгфрау на престол, тайно сохраняя и свой амурный интерес. А уж по поговорке «Что знают двое, то знает и свинья» тайна сия вышла наружу и для Алексашки. Тот мгновенно раскусил замысел чужеземцев, понял далеко идущие цели, и накануне решительного свидания сообщил все полученные сведения своему царственному другу. Чего в этом рассказе было больше: заботы о государстве Российском или боязни потерять дружбу Петра, взвесить не сможет никто. Но факт был царю сообщён. Меншиков за правду отвечал головой:
– Ежели оболгали её и я окажусь клеветником, то твоя воля, государь, поступить со мной, как посчитаешь нужным.
Пётр ощерился смешно, сказал:
– А разве не моя воля тебе, дураку, не поверить вот сейчас, ничего не проверяя?
Побледневший Алексашка молчал.
– То-то! Не забывайся.
После непродолжительных раздумий, противу ожидания Меншикова, Пётр не только не обозлился на Лефорта, не только не приказал удалить его от себя, но даже восхищённо прищёлкнул пальцами:
– Ну, Лефорт! Ну, пострел! И тут успел! При злодейке Софье в фаворитах состоял, теперь вот с Анной… Но тот же Лефорт от Софьи отмежевался со своими стрельцами, в бунте не участвовал, а сразу на мою сторону переметнулся, чем и помог вельми. Да если б не это, только того Франца и видели бы!
Велел Алексашке молчать. Молчание было выгодно всем – и Петру, у которого в некотором смысле оказались развязанными руки; и Лефорту, который после угрозы Меншикова разоблачить интригу перед Петром тоже просил молчать и не сообщать ничего царю. Правда, при этом он недооценил преданность Алексашки… В той, не самой главной в жизни Петра, шахматной партии Лефорт не смог сохранить ценную фигуру, но и не утратил прочные позиции. Не утратил, впрочем, и надежд на то, что со временем начнётся партия новая, где известная фигура второго плана выйдет всё же вперёд и станет-таки королевой, то бишь, царицей. Спустя много лет, вспоминая давнюю и почти поглощённую новыми событиями историю, Пётр Алексеевич отчётливо сознавал, что отношение его к той интриге менялось с годами. Вначале, готовившись к длительной осаде крепости и узнав, что ворота открыты и только и ждут победителя, он, естественно, радовался победе меньше, но гордился тем, что удалось сохранить нужного ему человека, которого мысленно называл лоцманом в неизвестном ему бурном и сложном море европейской жизни. Франца Яковлевича и его родню Пётр видел своей опорой в стремлении переделывать Россию, свернуть её с накатанной колеи на новый путь мировой державы. И лишиться такой поддержки из-за очаровательной, прекрасной, но всего лишь женщины, было бы просто смешно.
А сама Анна… Наверно, у неё не было выбора. Лефорт, видимо, взял её с наскока, а дальше им ничего не оставалось, как держать в тайне этот грех, хотя – какие там уж тайны… Но когда Анна Монс сдалась молодому русскому правителю, она, казалось Петру, по-настоящему полюбила его и всячески заботилась о нём, постоянно напоминала о себе милыми знаками внимания при долгом отсутствии. Запомнился гонец, прибывший к нему под Азов, в самый разгар тяжёлой осады. Узнав, от кого прислан ящик из крепкого палисандрового дерева, Пётр в нетерпении разломал его мощными, жилистыми руками и увидел несколько флаконов самого любимого тогда его пития – цидреоли и приложенные к ним буквально драгоценные фрукты – лимоны и апельсины. Жадно схватив письмо, он увидел ровные строчки, написанные почерком её секретаря: ему Анна, не умея писать по-русски, всегда диктовала свои послания, кроме тех строк, которые предназначались только Петру. Так… Это всё – потом… Где?.. А, вот. По-немецки. Это уж она сама… «Если бы у меня, убогой, крылья были бы, я бы тебе, милостивому государю, сама бы цидреоль принесла. Не гневись, кушай на здоровье, и больше бы прислала, да не смогла достать. Гораздо без вас скучаю, для Бога приезжайте скорей. Верная Анна».
Верная… Шёл год за годом, и Пётр всё яснее понимал, что эта женщина стала для него бедой, наваждением, колдовским кольцом, вырваться из которого не было ни желания, ни сил. Всё реже и реже вспоминал он о жене, наследник рос как-то без него, без его участия. И всё чаще он думал, как о неизбежности, о разводе и новом браке. Знал, какой вой поднимется при одном только упоминании об Анне как о русской царице, как и без того довольно тусклые будут гаснуть преданность и поддержка древних родов боярских, да и многих сподвижников, но не боялся этого. Он к этому времени уже прочно усвоил на практике, как можно укоротить смутьянов, как расчищать поле для дальнейших битв. Всех, кто пытался ему сопротивляться, он давил беспощадной волей человека, который вынужден был порой быть тираном.
И знал при этом, как ненавидят его многие. Он твёрдо усвоил ещё один урок, преподанный ему старцем Кузьмичом. Тогда оказалось, что корабельный шпангоут, над которым Пётр работал, оказался неправильной кривизны. Кузьмич заметил оплошку сразу и, не сказав ни слова, стал рубить шпангоут на куски. Царь, не понимая, таращился на него, а тот продолжал своё разрушительное дело. Пётр не выдержал:
– Послушай, старик, ведь его можно было выправить!
Кузьмич помолчал, потом сказал твёрдо и убеждённо:
– В любом деле, государь, нужно или быстро заметить неправильность и сразу начать исправлять, или, если дело далеко зашло, исправлять станет дороже, чем если б ты заново начал работать. Кривой дом исправить невозможно, его надо только раскатать по брёвнышку и ставить заново… А иногда и про себя не мешает подумать: может, дом-то и не кривой вовсе, может, это кривда глаза тебе замазала?
Пётр хотел было возразить, что, мол, и второй раз можно нагородить глупостей неумеючи, если не знаешь – как, или руки не к тому месту приставлены, не к работе, а к мздоимству приспособлены. Но спорить не стал, а молча потащил на козлы новое бревно. А слова Кузьмича всё же запомнились. Во время долгих отлучек Пётр, хотя и не считал себя в чём-то обязанным перед Анной, всё же не склонялся к женскому обществу. Он изнурял себя разнообразными трудами, ремёслами, науками и планами. В этом он оставался царём, несмотря на то, что плотник Пётр Михайлов, каковым он числился в составе Великого посольства и сопровождающих его лиц, строго следил, чтобы его называли только так. Но как царь он, конечно, мог позволить себе такой отдых. Был, правда, во время той поездки пару раз кутёж в малом кругу с участием женщин, буквально притащенных Алексашкой чуть ли не с улицы. Да ещё в Англии был случай. В Лондоне уловил Пётр взгляд расширенных… восторгом? страхом перед неизведанным? любопытством? страстью?.. женских глаз. Велел узнать – кто такая. Оказалось – актёрка. Летиция Кросс. О встречах договорились быстро, но вернувшись после одного из свиданий, Пётр хмуро протянул Меншикову кошелёк:
