– Заяву писать будем, позориться, да? Или домой пойдёшь? Маме, может, позвонить, чтоб забрала тебя, а?

Она попыталась проглотить комок в горле. Комок был огромный, колючий, он застрял где-то между горлом и грудью и не хотел проглатываться. Говорить почти не могла, мычала, сбивалась. Слова путались, мысли разбегались, она начинала фразу и забывала, чем хотела закончить. Мужчина навис над ней и быстро терял терпение — он встал, хрустнув коленями, и уже собирался то ли уйти, то ли врезать ей пощёчину.

Ледяной голос приказал сразу перейти к главному, и она перешла. Она рассказала — коротко, рублеными фразами, но по делу. Что маньяк затащил её в подвал, сделал с ней всякое, что она едва ушла, и что он других девочек, которых они ищут, он убил и смыл в канализацию. Сказала, кто он, и в каком доме живёт.

– Чего, блять? – ошарашено переспросил опер.

– Убил девочек, смыл в канализацию. Меня хотел. Убежала. Камни в него швырнула.

– Так погоди, кто кого убил, кого смыл, ты чё несешь вообще? – на его лице застыла маска удивления, неверия и непонимания. Он пытался уложить её слова в голове, и у него не получалось. Это было слишком. Слишком дико, слишком страшно, слишком неправдоподобно.

– Маньяк, – просипела Лера. С каждым разом слово это давалось ей всё легче. – Убил девочек, смыл их в канализацию, поэтому найти не можете, меня убить хотел, вырвалась. Дядя Миша. В моём доме живёт.

Его взгляд изменился, стал хмурым и задумчивым, как у того парня из зелёной машины. Он услышал. Он поверил — или, по крайней мере, допустил, что это может быть правдой. Он бесцеремонно прикоснулся к её подбородку, задрал голову, увидел там страшные чёрные борозды, которые ещё горели. Следы пальцев.

Покачал головой, что-то прикинул в голове, поднялся с колен, остановил какого-то паренька в форме, проходящего мимо. Паренёк был совсем молодой, с прыщавым лицом и бегающими глазами, стажёр или что-то вроде того.

– Петрова мне сюда, быстро.

– Он на участок ушёл.

– Так верни его, по рации вызови. Живо!

– Да нет у него рации, – отмахнулся молодой, а потом под взглядом мужчины вдруг согнулся весь, съёжился, стал меньше ростом. – Ладно, щас экипажу маякну, найдут его. Всё равно там по разбою катаются.

***

– Какой, нахуй, дядя Миша? – заорал участковый, когда она всё рассказала и ему, уже в кабинете. – Ты чё как шлюха вырядилась? Чего думала будет, если шляться так, а? Я же говорил, блять, лично тебе говорил!

– Так, стой, – осадил его опер. Он стоял у двери, скрестив руки на груди, и хмуро смотрел на коллегу. – Чё за дядя Миша? Сиделец или чё?

– Дядя Миша? Шадрин, который? Хромой, да? – судорожно спросил участковый у Леры, она кивнула. – Ничо не попутала, а?

Она промолчала. Участковый нахмурился, тоже задумался — впервые за всё время, похоже, действительно задумался, а потом отбросил эти мысли будто что-то ненужное, и снова посмотрел на неё с ненавистью.

– Сама под него легла что ли? А ему там разве не оторвало всё?

– Он только притворяется, – едва слышно сказала Лера.

Участковый рассмеялся ей в лицо, будто она рассказал шутку. Опер оттащил его в сторону, в угол кабинета, и они начали переговариваться вполголоса, но она всё равно слышала каждое слово.

– Ну и чё? – спросил опер. – Чё за дядя Миша-то? Мог он?

– Да ну нахуй, – пожал плечами участковый и нарисовал пальцами крест на груди. – Он ОМОНовец, блять! Быть не может. Да и после ранения. Он еле ходит, какой маньяк из него? Чего только она на него взъелась, я хер его знает, и разбираться не буду... Хотя, слушай… Вот тебе версия. Парни местные могли, да, были заявы. А ей угрожали и сказали, чтоб на мента всё валила. Запугали, короче. Коли её, давай, да домой отправляй, чё за цирк, не понимаю, а то мне работы мало на участке, ещё сюда дергают.

Опер нахмурился, что-то ещё прикинул в голове, кивнул, жестом отпустил участкового, вернулся к Лере, снова усталый и раздражённый. Что-то в нём изменилось — огонёк, загоревшийся было в глазах, потух. Он снова стал тем, кем был в начале: уставшим мужиком, который хочет чтобы от него уже отстали.

– Так чё значит, насиловали тебя, да, так было? Заяву будешь катать? Душил кто?

Она не удержалась, всхлипнула и кивнула.

– Парни, кто? Бандиты? Нерусские? Со школы? Кто блять?

Это было невыносимо.

Силы Леры кончались, почти как тогда, когда он душил её. Это было другое удушение — медленное, не физическое. Её душили неверием. Обвинениями. Равнодушием. Вопросами. Взглядами. Почему эти люди, почему обвиняют её, почему не могут выполнить свою работу и защитить её? Защитить других? Она же всё рассказала, правду, и то, что было очень стыдно рассказывать. Она всё рассказала. Почему они хотят убедить её, что всё было не так?

– Давай маме твоей позвоню, заберёт тебя просто, ну?

Ей и правда хотелось уйти, перестать говорить со всеми этими уродами, и просто оказаться уже дома. Но как можно уйти, если это чудовище всё ещё там, и его никто даже не начал ловить?

Соберись.

Она подняла на опера взгляд — не молящий, не жалкий. Твёрдый. Холодный. Такой, каким она сама не знала, что умеет смотреть. Она собралась вся — по кусочкам, по осколкам, — и посмотрела так, чтобы он понял: она не отступит.

– Душил кто?

– Дядя Миша, – холодно ответила Лера, голос снова показался ей чужим. – С моего дома.

– Насиловал кто?

– Он же.

– Убить хотел? А ты ему чего сделала? Сказала, что расскажешь? Почему убить хотел? Пьяный был?

– Сказал, что только его буду… Что всех остальных убил. Хотел убить.

– Ну точно пьяный. Он афганец или кто там? Заявление будем писать?

– Буду.

– Точно будешь? А то такие катают, а потом забрать пытаются. И если дядя Миша этот не при делах, то у тебя проблемы будут. За ложное тебя притянем, сама сидеть будешь. Ну?

– Вы меня защищать должны, суки, – процедила сквозь зубы Лера, и слёзы проступили в её глазах.

– Ну смотри сама, – раздражённо вздохнул опер. – Надо экспертизу, видимо, и побои снять. Тут сиди, машину организую и направление выпишу. А знаешь куда направление? А? Что такое экспертиза знаешь?

Лера покачала головой.

– Разденут тебя, и будут смотреть комиссией, как насиловали тебя или сама дала. Хочешь такого? Или мама пускай тебя заберёт лучше?

– Пусть смотрят…

– Ишь какая, пусть смотрят, я туда сначала позвоню и бумагу выпишу, может, у них там завал, только через день-два поедешь.

Она промолчала, ей было всё равно. Он остановился в проходе, словно ожидая, что она его остановит. Что она передумает, откажется, попросится домой.

– Мама-то твоя где? Дозвониться не можем.

– Работает, наверное… или пьяная лежит… можете ей не звонить…

Он «понимающе» кивнул, куда-то ушёл и вернулся довольно быстро.

– Машина будет только минут через сорок. Пока показания дашь и заяву накатаешь. Но только давай по делу, кто чё делал, сколько человек было, где и так далее. Обманывать нельзя. Усекла?

Её отвели в другой кабинет, поменьше, где сидели две женщины. Одна — постарше, с усталым лицом и пучком седых волос на затылке, за печатной машинкой. Вторая — помоложе, с ярким макияжем и цепким взглядом, — на стуле у окна.

– Говори как было, – буркнула та, что за машинкой. – Ну? Не молчи.

Лера начала говорить, а та начала печатать.

Стук клавиш, механический и ритмичный, сопровождал её рассказ, как странный аккомпанемент. Когда пошли подробности — о том, как он притворялся хромым, как заманил её в подвал, как сказал, что он никакой не дядя Миша, а маньяк, женщина несколько раз прерывалась и смотрела на неё долго и задумчиво, словно пытаясь определить, врёт ли она, и можно ли такое придумать. А потом и вовсе начала спрашивать и переспрашивать её. Вторая подключилась и начала задавать странные вопросы: выпивали ли они, понравилось ли ей, много ли дядя Миша зарабатывает, какая у него машина. В какой-то момент Лере даже показалось, что это она преступница, и что они пытаются понять, как она докатилась до такой жизни и зачем хочет разрушить жизнь дяди Миши.