– Спасибо, тётя Инесса, – пропищала Лера, неловко подражая маминой манере лебезить.

Инесса Викторовна фыркнула, смерила их презрительным взглядом, да вышла прочь.

Только она скрылась за дверь, как мама с явным облегчением выдохнула, повеселела и принялась распаковывать вещи. Лера смотрела на свои ладони. Чёрная жижа почти стёрлась, но в складках кожи остались тёмные линии, и руки выглядели так, будто она копалась в земле… или в чём-то похуже.

***

Хлопот было немало.

Раскладывали вещи, налаживали быт, готовили ужин из привезённых с собой макарон и лука. Ели в тишине, пытаясь найти свой угол за новым и непривычным столом, ёрзали по дивану, молчали. Потом оттирали пыль, грязь и следы попоек прошлых жильцов, сколько хватило сил, пока совсем не стемнело.

Мылись по очереди — вода шла еле тёплая, с перебоями и стонами, но хотя бы без масла и черноты. Немного просохли и разошлись спать.

Лере досталась просторная комнатка с большим окном во двор. Стол в углу, покосившийся платяной шкаф, широкая кровать, почти полтарушка, цветастый ковёр на стене и такой же на полу.

Долго не могла сомкнуть глаз, хоть и хотелось. Слушала незнакомые звуки нового дома: металлические щелчки в трубах, чьи-то шаги этажом выше, приглушённый телевизор за стеной, далёкий собачий лай, задувающий в щель под окном ветер. Водила глазами по комнате. Даже темнота тут была другой — не деревенской, густой и тёплой, а городской, разбавленной жёлтым светом фонаря, который бил в окно сквозь голые ветки дерева и рисовал на потолке узоры.

Всё было чужим.

Ко всему придётся привыкать.

***

– Документы я подала ещё в той поездке, так что сегодня уже пойдёшь на первый урок. У меня тут всё записано, что и куда подойти. Ну и это, догонять как-то надо, пропустила ты изрядно, учителя в курсе, поблажку тебе сделают, но этот год закончить надо, а на следующий год поступать ещё, оценки нормальные должны быть, поняла меня? – ворвалась мама в ванную рано утром. – Деньги будут трясти – шли всех, честное слово, нету пока, и не будет. Пускай ужимаются. Знаю, я этих москвичей.

– Угу, – буркнула Лерка. Она уже и так собиралась, пытаясь унять волнение, и привести себя в порядок, используя лишь половину зеркала.

– Угу-угу, – передразнила её мама. – Папки у нас нет теперь, будь он не ладен… Но мы как-то и без него справимся, даже, Лерк? Бабка твоя после войны так вообще одна с Омска приехала и выжила же как-то. А то годы голодные совсем были, не то что сейчас.

– Угу.

Мама, увидев её кривляния, нахмурилась и покачала головой.

– А по скромнее ничего нету? Ты мне назло это делаешь? Говорю тебе, держаться потише надо, а ты вон чего напялила. Мы тут люди новые, ну зачем столько внимания привлекать к себе?

– Шмоток особо нет, мам, – пожала плечами Лера, изображая невинность и обреченность. – Чего перед отъёздом перешила, и что мне подружки подогнали, то и носить буду. Да и всё тут так ходят, не деревня же, в сапогах не надо по грязи топтать.

– Да… – вздохнула мама. – В этом году ты чего-то росту прибавила. Совсем взрослая. А мозгов не прибавилось, почему-то. Мальчишку себе уже хочешь закоблучить? Юбка эта короткая, колготки, кожанка. М?

– Так форма же…

– Какая же это ж форма! Так знаешь, кто одевается? Эти вот, у дороги стоят…

– Просто красиво, мам, ну отстань!

– Да я за тебя волнуюсь! – повысила мама голос. – Ты, Лерк, аккуратнее тут будь! Порядки тут другие. Городские ребята, они, знаешь, позлее могут быть, чем у нас в Знаменке. Лучше тебя мамка уму научит, чем они.

– Ну, мам! – взмолилась Лерка.

– Опоздаешь, егоза! И не завтракала ещё! – прикрикнула напоследок мама, да вышла прочь.

Лера фыркнула в спину мамы, и снова принялась вертеться перед разбитым зеркалом и работать расчёской. Волосы никак не укладывались, были грязноваты с дороги, их бы стоило помыть ещё вечером, но страх стать жертвой чёрной жижи в первый день школы оказался слишком силён. Нельзя был ударить лицом в грязь, как-то опозориться и показать себя плохо, ведь первое впечатление – оно самое важное.

Так папа говорил, а от папы только фотографии, да советы и остались…

Лера тяжёло вздохнула, стараясь отогнать печальные и тревожные мысли, но не смогла.

Он уехал на заработки, сюда же, в Москву, прошлой зимой. Не в первый раз, но в последний. Где он только не мотался после Перестройки, чтоб дома хлеб был, и иногда даже конфеты с мандаринами. Обещал, что привезёт всякого, но не привёз. Как в лету канул. Мама разное говорила. Когда пьяная – что убили его и не найдём никогда. И что к «шалавам своим на юга укатил, устал от нас» – когда трезвая.

Чему верить Лера не знала. Знала только, что был бы он живой, он бы ей позвонил, хотя б сказать мельком, что всё хорошо с ним, чтобы у неё сердце не болело. И плевать было б, что он ушёл к другим жене и детям, на всё было бы плевать. Но он так и не позвонил. И уже, видимо, не позвонит.

Последний раз она видела его в январе. Уезжал он рано, на первом рейсовом, она не успела встать и посидеть на дорожку. Он стоял уже снаружи с сумкой через плечо, закрывал калитку и помахал её. Она помахала в ответ, думала что-то сказать, но промолчала. Зря не сказала. Считай, и не попрощались.

Глаза намокли и почти что проступили слёзы. Лерка до боли закусила губу и снова начала поправлять волосы, изо всех сил стараясь не расклеиться. В зеркале на неё смотрела девчонка с покрасневшими глазами и упрямо сжатыми губами, всё ещё бледная и усталая. Не красавица, но и не дурнушка. Обычная. Такие держаться тихо, теряются в толпе и их никто не запоминает. Но Лера не хотела теряться. Не для того она сюда приехала.

Как бы то ни было, впереди совсем новая жизнь.

Только бы всё получилось.

Не зря же все об этой Москве только и разговаривают.

***

Завтракать не стала.

Тошнило от нервов и страха, кусок в горло не лез, и было одновременно за себя стыдно. Ну чего она боится? Там, в школе, такие же девчонки, что были подругами и знакомыми ей в Знаменке. Такие же мальчишки, такие же учителя. Может, только побогаче и не такие компанейские и со вздёрнутыми носами, или как тут принято в Москве.

Покрутилась у зеркала, набросила сумку на плечу, да одним махом сбежала через все этажи по лестнице. На улице её приголубил порыв неприятного ветра, лизнул неприкрытые уши, забрался под тонкие чёрные колготки так, что аж больно стало. Ноги мгновенно заледенели, и она почти пожалела, что не надела тёплые деревенские рейтузы. Вот бы все посмеялись, если бы она зашла в класс в таких.

Уже светало, поток людей спешил на работу, и на неё никто не обращал внимания. Серые лица, опущенные головы, поднятые воротники. Все куда-то торопились, и в этой торопливости было что-то механическое, нечеловеческое, словно людей завели ключиком и пустили по рельсам.

В школе, скорее всего, так не будет. На неё снова будут смотреть как на пришельца и чужачку, ведь она такая и есть, никакая маскировка не поможет. Мама права, люди тут какие-то другие, она это чувствует. И так просто они её не примут.

Хотелось как можно дольше оттянуть этот момент.

Ещё от отца у неё остались деньги, которые она берегла как раз на какой-то такой случай. Порадовать себя в плохой день.

Пошла сначала к ларьку, долго пялилась на стекло сквозь решётку, изучая товары и дивясь их ценам, набралась смелости и постучалась в окошко.

Ей открыли. Из проёма дохнуло теплом и запахом растворимого кофе.

– Здравствуйте. Что на восемьсот можно взять? – спросила Лера крупную помятую продавщицу с недовольным лицом.

– Сигареты не продам. Жвачку можешь взять.

– А давайте.

В руку упал кубик «Лав Из», который она тут же открыла. Улыбнулась вкладышу, изображающему вечную парочку из растрёпанной девицы и глупого расслабленного паренька. Забросила жвачку в рот, разжевала, утопила в проступившей слюне, да пошла до школы.