– Почему она выжила, а мой ребёнок нет?

– Моя тоже дралась, а он зарезал!

– Почему ты здесь? Почему?

А когда Лера дошла до того, что было в милиции, зал взорвался проклятиями. Крики слились в единый гул, и вопросы были уже не к Лере, а к тем, кто должен был их всех защищать. Конвоирам пришлось успокаивать людей.

И только он, сидящий за решёткой, был спокоен и умиротворен. Он улыбнулся ей и кивнул. Словно он был единственным, кто поддерживал её в этом зале, полном боли и страданий.

Второй раз её вызвали уточнить детали. В зале было тихо и грустно, будто на похоронах. Все устали плакать и кричать. Ждали развязки.

Её в тот день пришлось слушать и его показания.

– А убивали зачем? – спросила судья.

– Чтоб только мои были, – он смотрел на Леру, прожигая её взглядом. – Всю жизнь они решали, что делать со мной, и что не делать, а потом уже только я решал. Вот вы-то и должны понимать, что это за чувство, когда жизнь человека держите в своих руках. А они не понимают.

От его взгляда судья немного съёжилась.

– Это же всё-таки дети были.

– Дети, – неприятно улыбнулся он. – Какие ж это дети, если на них как каменный вставал уже, и они сами были рады моему вниманию, искали его. Они все сами со мной пошли, я никого не тащил.

Зал снова зашумел, а он сел и зевнул, прикрывая рот ладонью.

Приговор зачитывали весь день. И он уместился всего в два слова, которые так ждали все.

Высшая мера.

Зал взорвался аплодисментами, а он воспринял это спокойно, будто сам этого хотел. Он посмотрел на неё в последний раз, и его увели.

***

После суда мать перестала ходить на работу и к мужчине. Она запила пуще прежнего, и они почти не разговаривали. Лера пыталась, но теперь молчала мама. Иногда она бормотала что-то о позоре, о соседях, о том, что не досмотрела, спрашивала «как такое могло быть», обвиняла отца, и почему-то бабушку.

Лера сидела в своей комнате и выходила только, чтобы поддерживать порядок. Начиналось лето, она так и не вернулась в школу, и не знала, что делать дальше.

В один из дней зазвенел дверной звонок.

Лера выбралась из комнаты, прошла мимо кухни, где валялась пьяная мать, и открыла дверь.

В дверях стояла Инесса Викторовна. Она была совершенно потерянная и жалкая, сгорбленная, без своей королевской осанки. Лера отошла вглубь коридора, пропуская её. Ремонт так и не сделали, коммуналку перестали платить, квартира выглядела всё хуже, несмотря на её старания.

Они застыли напротив друг друга.

– Господь, Господь, я по телевизору увидела, узнала тебя, матери твоей позвонила, а она пьяная, – сказала Инесса Викторовна, ломая пальцы.

– Да, она часто пьет, – не стала врать Лера. – Ругаться будете?

– Нет, Лерочка... Там уже ничего не сделаешь. Сопьётся она. Я к тебе пришла.

– Зачем?

Они замолчали. Инесса Викторовна странно корчилась, а потом выжала из себя дрогнувшим голосом:

– Меня тоже... Да так, что у меня детей больше не может быть.

Лера замерла. Смысл сказанного доходил медленно.

– Я, в общем, квартиры все продала, – продолжила Инесса Викторовна уже собраннее. – Устала я. Люди тут злые, и холодно. Хочу на юг уехать, там попробовать. Я же море-то никогда и не видела. А уже жить-то осталось всего ничего… Хочешь со мной поехали?

– А мама? – удивилась Лера.

– Я с мамой твоей говорила. Без толку. Там уже в башке ничего не осталось. Эту квартиру я хрен продам, да и маме твоей я должна была, пусть живет. Даст Бог, оклемается, а нет — сопьётся. Тут у нас с тобой власти нету. Только у Бога.

– Я... – у Леры перехватило горло, она знала, что к этому всё и идёт.

– Я из деревни уехала, потому что меня травили. Виноватой делали, а я там совсем не виноватая. Я тогда очень хотела бы, чтобы меня кто-то увёз, но я только сама смогла уехать, спустя годы, очень плохие годы. И во все эти бизнесы я влезла, потому что не могу наедине с собой находиться. Мне что-то делать надо каждую секунду, или погибну. И ты тут погибать будешь, если ничего не сделать. Вот я и подумала тебя забрать. Другой город, другая школа, другая жизнь.

– Это же никак не отменить, – прошептала Лера, и глаза её намокли.

– Никак, да, – голос Инессы Викторовны тоже дрогнул. – Но надо жить дальше. Ты там не умерла, может, даже ради чего-то ещё живешь. Не тороплю тебя. Через неделю зайду. Думай. Или позвони мне, вот номер.

***

Через неделю Лера проверила собранные вещи, зашла на прокуренную кухню, села рядом с пьяной матерью.

Ничего не говорили.

Просто помолчали и посидели на дорожку. Сигарета дымилась в маминой руке. Она даже не посмотрела на Леру, только глубже затянулась, и вздохнула.

Лера зашла в ванную, помыла руки чистой водой и вдруг поняла, что последние полгода кран перестал шуметь и плеваться. Вода текла ровно и спокойно, словно бы там всё наладилось.

Она посмотрелась в зеркало, и вдруг осознала... Отражение теперь соответствует сути. Это просто она. Одна девушка, трещина внутри, разделение на до и после. И с этим уже ничего не сделать. И это уже не важно.

Она взяла сумки, спустилась к подъезду, поставила их на тополиный пух, который кружился в воздухе, словно летний снег.

Посмотрела в последний раз на их дом. В лучах яркого солнца и окружающей зелени он уже не выглядел жутким. Дом, как дом.

Тетя Инесса открыла багажник своего «Мерседеса», они начали укладывать вещи. Мать наблюдала за ними с балкона, всё курила и молчала.

Лера села на прохладное кожаное сиденье, развалилась в нём, открыла окно. Порылась в сумке, достала плеер Кости, надела наушники и нажала «Play». Машина тронулась.

В ушах зазвучала незнакомая песня.

«...Ты должен быть сильным, ты должен уметь сказать:

Руки прочь, прочь от меня!

Ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть.

Что будет стоить тысячи слов,

Когда важна будет крепость руки?

И вот ты стоишь на берегу и думаешь: "Плыть или не плыть?"...»

Машина выехала со двора на пустую дорогу.

– А если там будет тоже плохо? – вслух задумалась Лера.

– Кто в море бывал, тот лужи не боится,– донёсся голоса Инессы Викторовны сквозь музыку.