Она смотрела в его лицо и молчала. Он улыбался, и ему не было неловко, но он тоже не знал, что сказать. Он потянулся за сигаретой, и тут её взгляд зацепился за другого непрошеного гостя.

Мимо них шла Лапина. В капюшоне, надвинутом на самые глаза, сгорбленная, торопящаяся, как побитая собака. Поравнявшись с ними, она подняла взгляд, вдруг отшатнулась испуганно, обошла их по широкой дуге и скрылась за поворотом дома, почти сорвавшись на бег.

– Лапину можешь больше не бояться, – Костя скривился в гримасе, средней между улыбкой и брезгливостью.

– Почему? – едва слышно спросила Лера.

– Ну, потому что надо за базаром следить, – он затянулся, поиграл плечами. – Говорят, ляпнула она что-то очень грубое каким-то лихим ребятам. Ну, они её в тачку бросили и всю ночь катали. Она говорит, ничего не сделали, просто попугали, но все знают, что её по кругу пустили. Теперь бегает от старшаков, чтобы не заставили отрабатывать. Не до тебя ей.

Слова долго просачивались в голову, и когда до неё дошел смысл, Лера сначала почувствовала злорадство, будто что-то тёмное проснулось в ней. А потом вдруг она поняла до конца, одёрнула себя, и почувствовала жалость. Никто такого не заслуживает. Даже Лапина.

– Такие дела, – равнодушно пожал плечами Костя.

– А ты чего здесь? – выдавила она из себя.

– Да я тут мимо иногда прохожу. Всё увидеть тебя хотел, думал, может, хоть кассеты вернешь, пока не уехала. А вот увидел тебя и думаю: чёрт с ними. Оставь себе. Другие куплю.

– Куда уехала? – нахмурилась Лера.

– Ну... куда-нибудь, – пожал плечами Костя. – Обычно после такого стараются уехать. Тут-то чё ловить?

– Мне… некуда, – пробормотала она.

– А ты куда шла? – вдруг выпалил он, словно осознав, что разговор пошёл не туда.

– Продукты кончились.

– Давай провожу.

Ей не хотелось идти с ним. Но та часть, что шевелилась в ней при виде дяди Миши, тут молчала. Костя был предателем, хотел воспользоваться ей, крутил ей как хотел. Но он не собирался причинять ей настоящий вред. Просто поступил как ублюдок. Ей даже хотелось размахнуться и врезать ему по лицу, чтобы стереть эту дурацкую ухмылку, но она бы не дотянулась. Она просто кивнула, и они пошли.

– Это хорошо, что ты с крыши не сиганула, – так же буднично сказал он.

– Почему?

– Да нахер надо, – он снова улыбнулся, словно понимал что-то.

Они дошли до ларька, а он будто почувствовав наконец, что ему не рады, не остановился, пошёл дальше, но кинул на последок через плечо: – Рад был видеть.

Она смотрела на его широкую спину, пока он не скрылся из виду.

– О, Лера! – заулыбалась ей ларечница, как всегда курящая у задней двери. – Ты как, девочка? Дядя Миша мне этот никогда не нравился. Когда человек войну проходит, у него часто мозги набекрень. А правда, что он убил кого-то?

– Правда. Мне хлеба и макарон.

– Конечно, родная. Сейчас.

***

А потом её начали возить.

Чёрная Волга, УАЗик, другие машины. Снова кабинеты, снова допросы. Снова стук печатной машинки. Странные вопросы по кругу. Всё ещё дурно, но уже не так. Хотя бы никто не обвинял её. Хотя бы слушали и слышали. Новый следователь, молодой мужчина в очках, смотрел на неё серьезно и не улыбался, когда она запиналась.

В один из дней её поставили за стеклом. В большой комнате, напротив неё, были четверых мужчин и он. Её попросили показать пальцем. Она показала, и рука не дрогнула. Ей сказали, что он не увидит её. И он не увидел. Просто стоял, молча, рассеянный и спокойный, и в тот момент он не показался ей зверем. Снова обычный мужичок с мешками под глазами. Сколько их таких ходит по этой Москве?..

Потом она снова и снова рассказывала, как всё было. Когда она высказала это в сотый или сто первый раз, говорить стало легче. Словно стихотворение, которое она выучила по литературе и рассказывала перед всем классом. Раз за разом, строчка за строчкой. И ей даже почти что удалось отделить себя от этих строчек. Просто произносить их, не проживая, не проваливаясь в подвал, не вспоминать.

А потом была очная ставка.

Она долго ждала в коридоре. Потом её повели в комнату с людьми. Мама, бледная и молчаливая, с трясущимися руками, держалась сзади, и ничего не говорила. Ей сказали, что она в безопасности. Что вокруг полно сотрудников. Что он в наручниках. Она не должна бояться.

Когда его завели, её всю затрясло. Они встретились глазами. Сели за стол. Он напротив, всего полтора метра. Холоден и расслаблен, даже добродушен и никакой боли на лице, ни настоящей, ни выдуманной. Больше всего поразило её то, как он умиротворен. Его глаза не блестели. В них не было смерти, только любопытство и интерес.

– Привет, Лера, – он вдруг улыбнулся ей тепло, как старой знакомой. – Ты чего-то совсем худая. Начинай есть, а то худые никому не нравятся.

Даже если бы у неё было что ответить, она бы не смогла раскрыть рот. Рот её словно закрыли рукой.

Начался разговор. Долгий, сложный, непонятный. Ей давали время собраться. Ждали, пока она сможет взять себя в руки, в этот раз предлагали воду. Им обоим задавали странные вопросы. «Понравилось ли тебе с ним?», «Зачем пошла в подвал?», «Ты была еще девочкой?», «Соблазняла его?», «Почему юбка такая короткая?».

Когда она рассказывала очередной кусок того страшного дня, он закрывал глаза и слушал с удовольствием. Жадно впитывал каждое слово. Когда она замолкала или запиналась, он смотрел на неё и слегка улыбался, будто подбадривая.

А потом и он, будто про свой скучный день, без интонаций, рассказал всё, что было, что он хотел, что он сделал, и как он делал. Потом вдруг добавил, что любит душить. Долго и несколько раз. Сказал, что в этот раз его подвела настоящая травма — кисть руки, еще со студенчества и спорта. Потом рассказал, что когда бы Лера умерла, он бы оттащил её вглубь подвала, раздел, одежду и вещи выкинул на дно мусорного бака. Сходил бы домой перекусить и за ножом. Вернулся бы, и разделывал бы до ночи на мелкие куски, упомянул, что это очень трудно и долго, что они не представляют насколько. Потом открыл бы люк канализации и смывал куски водой из системы отопления.

Ему тоже задавали странные вопросы: «Какой у неё был рост?», «Цвет волос?», «Кричала ли она» .

Потом его вдруг подняли и увели. Лера подписывала какие-то бумаги, не читая, хоть ей и наказали так не делать. Буквы расплывались перед глазами, её трясло, она была на грани обморока.

Когда она выходила из кабинета, то увидела в коридоре мать дяди Миши. Та сидела на скамейке, скрюченная и жалкая. Увидев Леру, она сначала посмотрела как на пустое место, а потом приподнялась. Конвоир преградил ей путь.

– О, Лена, и ты тут, – пробормотала старуха, удивляясь, что её защищают. – А Мишу опять забрали, представляешь? Не хотят отдавать. Он же ни в чем не виноватый. Он же свой. А они не отдают. Не понимаю ничего.

– Извините, – прошептала Лера, словно это она была виновата.

– А ты это, в гости-то заходи, Лена. Не чужие ж люди, сколько вон прожили с тобой. Не забывай старушку, – мать маньяка улыбнулась ей беззубым ртом и снова уселась на своё место.

***

А потом был суд.

Долго. Почти до лета. Она была там три раза. Давала показания, потом уточняла детали, и потом её привезли на оглашение приговора.

В первый раз в зале было много народу. Десятки милиционеров. Ещё больше плачущих женщин с черными кругами под глазами и мужчины, смотрящие в одну точку, которые иногда тоже плакали. Люди постоянно выходили в коридор, чтобы вдохнуть воздуха, которого внутри не хватало. Некоторым было так плохо, что ими занимались врачи, которые дежурили неподалёку постоянно.

Когда она снова читала своё стихотворенье, судья её не прерывала. Но когда дошла до подвала, глаза судьи, строгой женщины в очках, расширялись всё больше. Воздуха не хватало уже и ей. А её прерывали выкрики матерей.