Она вдруг потянулась к ключу. Провернула его, сняла цепочку, и распахнула дверь. Если так, то он всё равно до неё доберётся. Нет уже сил терпеть... Пускай.

У распахнутой двери она дрожала как осиновый листок на ветру и смотрела на человека по ту сторону порога.

Там действительно стоял тот самый опер. Он отводил глаза, пряча их в морщинах, и выглядел виновато. Мало осталось от того сурового, холодного, циничного и усталого крепкого мужика, которому не было до неё дела.

– Вы его не отпустите? – прошептала Лера, всё ещё не в силах поверить. Ей казалось, что это лишь новый акт фарса, что он наврет им, выйдет на свободу, и будет делать, что хочет.

– Нет, Лера, не отпустим. Шансов на это у него никаких. Он на ещё двух девочек успел напасть. Они не выжили.

Эти слова оглушили её. Рубанули ножом по живому. Она вдруг снова оказалась в подвале, но стояла в стороне, бессильная тень, пока он делал всё это с другой. И она словно бы позволяла это. Бедные девочки. Лучше бы это была она. Это потому что она убежала? Он озверел из-за неё?

– Зачем вы мне это говорите? – прошептала Лера, вцепившись в дверной косяк.

– Потому что я виноват, – сказал он, пытаясь выдохнуть тяжелый груз. – Как было-то... Учисток к этому Мише сходил, поговорил с ним, в подвале ничего не нашли, ну и мы твоё заявление на полку положили... Не думали, что маньяк. Думали, бытовуха и побеги, и что тебя бандосы залётные оприходовали… Мы с таким контингентом-то и не работали до этого. А потом кости в коллекторе нашли. Много костей. Больше трех человек, и это только те, что нашли. Из главного следователей поставили, они ворошить всё начали. И мы про тебя и этого дядю Мишу случайно вспомнили, пока чай пили. Полезли проверять, а он, правда... не Миша никакой. В квартире уже его нашли следы. А потом и сознался он. В общем, не отпустят его, точно.

– Это вы его поймали?

– В задержании участвовал, да, – кивнул опер, глядя в пол.

Голова у Леры пошла кругом, она оперлась на косяк, чтобы не упасть. Она пыталась представить его лицо в тот момент. Спокоен? Труслив?

– Вам, наверное, медаль дадут, – пробормотала она, чувствуя горечь во рту.

Ноги у неё вдруг ослабели и стали ватными, она не рухнула, просто сползла на корточки, и опер в последний момент подхватил её, будто был готов. На этот раз был готов.

– Нет, не дадут, – кисло улыбнулся он, стараясь не смотреть ей в глаза. – Я уже не сотрудник. Уволили меня.

– Из-за этого? Из-за меня? – прошептала Лера.

– Нет, не из-за тебя, – он пожал плечами. – Маньяка этого зовут Андрей Чернатов. Он не сопротивлялся, когда мы пришли. Пока обыск шёл, мы с ним на кухне разговаривали. Думали, может, какая девочка пропавшая еще жива, тогда ещё не знали как он действует. Он молчал, как рыба. А когда принесли нож и сказали, что есть живой свидетель, он вдруг заговорил. Сначала сказал, тебе привет передать. У меня уже тогда всё внутри переворачиваться стало. А потом стал всё рассказывать в подробностях и про тебя, и про других, хладнокровно так, буднично... Я много чего видал, и оскотинел давно, но тут у меня нервы сдали. Чуть не убил его. Башку ему проломил табуреткой. Он в больнице потом лежал долго. Вот за это и уволили.

– И что теперь? – спросила Лера, всё ещё оглушённая.

– Скоро тебя вызовут показания давать, – он наконец посмотрел ей прямо в глаза. – Ты уж не забирай ничего. Никого не слушай. Рассказывай как есть, и следи, чтоб прямо так и записали. Больше живых свидетелей нет. Может, не все случаи с ним свяжут, но эту мразь до вышки довести надо. Чтоб не было его, понимаешь? И прости меня, что я тебе не поверил сначала. У нас на работе каждый день такого насмотришься… уже не так всё видится, понимаешь?

– Понимаю, – соврала Лера.

Он помог ей подняться, посмотрел ей напоследок в глаза, кивнул несколько раз, будто не хотел уходить.

– Когда следак из главка приехал и шороху навел, он на нас посмотрел и сказал: «Так быть не должно». До сих пор в ушах стоит. Не понимаю я, как человек, которого мать родила, который в школе учился, в армии служил, вот так вот мог... действовать. И с тобой поступили не так, как должно было быть. Девочку одну и другую может и спасли бы, если его сразу задержали. Нам этот крест теперь нести... – он снова тяжело выдохнул. – Ну, бывай.

***

Когда в дверь снова задолбили, а дверной звонок начал надрываться захлебывающейся трелью, Лера не удивилась.

Она была уверена, что что-то ещё пойдёт не так. Что сейчас она откроет, а там стоит он, и все слова опера были просто новой, изощренной ложью, чтобы поиграть с ней напоследок. Он что-то наврёт, её показания потеряют, а его просто отпустят.

Эта несправедливость душила её.

Он замучил и убил её сестёр по несчастью. Причинил столько боли ей. И уйдёт просто так, только потому, что люди вокруг глупые и ленивые, не хотят ничего делать.

Ей хотелось, чтобы он умер. Хотелось увидеть, как жизнь уходит из его мёртвых, блестящих глаз.

Ей хотелось, чтобы её тоже арестовали и бросили в камеру. Чтобы он тоже не мог выйти и гнил заживо. Чтобы его тоже осуждали и смотрели на него, как на зверя в клетке.

Ведь это она была виновата в том, что он убил других. Из-за того, что не получилось с ней, он стал злее. Она сделала слишком мало. Нужно было идти на телевиденье. Нужно было кричать с балкона, пока не сорвет голос. Нужно было…

В дверь снова зазвонили и задолбили. Она не выдержала. Сорвалась с места, отперла замок, сбросила цепочку, распахнула дверь, готовая встретить смерть...

Там стояли дети.

Совсем маленькие, младшей школы. Двое мальчишек в шапках, сбитых на затылок, с нездорово горящими глазами и кривыми шкодными улыбками. Они замерли, разглядывая её не со страхом, а с каким-то диким, первобытным любопытством. Они не убежали, не успели, не думали, что дверь распахнётся так быстро.

Она смотрела на них, а они на неё. Время остановилось. А потом они просто развернулись, и с криками побежали по лестнице вниз, грохоча ботинками.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

И вдруг поняла.

Поняла, что он больше не сможет добраться до неё. Поняла, что больше не нужно прятаться в темноте.

Она прошлась по квартире и резко раздернула на всех окнах тяжелые шторы. В комнату хлынул солнечный свет, яркий, зимний, безжалостный. Пылинки заплясали в воздухе, и Лера зажмурилась, чувствуя, как тепло ложится на её лицо.

***

Мама оставляла ей деньги на продукты на видном месте. Видимо, надеялась, что Лера рано или поздно проголодается настолько, что выйдет из дома. Лера бы скорее умерла от голода, чем поверила, что способна шагнуть за порог. Но этот день настал.

Внутри всё ещё зияла черная дыра, и её никак не закрыть. Часть её всё ещё была в том подвале. Но ей уже не нужно было умирать. Она почувствовала, будто жизнь начинает возвращаться к ней. Как кровь иногда начинает по венам быстрее, и как ей самой хочется хотя бы немного подвигаться.

Она оделась и удивилась, как одежда висит на ней мешком. Перекрестилась зачем-то, неумело ткнув пальцами в лоб и плечи, и вышла.

Ей стало тяжело дышать уже на лестнице, отвыкла она ходить и бегать. Сердце затрепетало, когда она толкнула тяжелую дверь подъезда.

Там был свет. Ослепляющий и белый. Было странно ощущать тепло на коже, словно она получала то, чего не заслуживала.

Во дворе было людно. Вроде бы как раз кончились уроки, дети и подростки шли из школы. Некоторые косились на неё, шептались, но отворачивались, когда она смотрела в ответ. Вдруг одна из далеких фигур у ржавого забора отделилась и пошла прямо к ней.

Что-то внутри заметалось, приказывая бежать, но она осталась стоять, с трудом вспомнив, что бежать ей не от кого.

Подошёл Костя.

Без шапки, давно не стриженный, с новой серьгой в ухе и в новых здоровенных ботинках. Та же широкая улыбка, словно они виделись только вчера, и всего этого кошмара не было.