– Ты чё? – ошарашено и даже с ужасом спрашивает он, будто бы есть какой-то короткий ответ. Будто можно в двух словах объяснить, что с ней случилось, почему она выглядит так, почему вцепилась в него, как утопающий в спасательный круг.

– Помоги, – снова шепчет она едва слышно. Каждое слово даётся с трудом, царапает горло изнутри. – Меня убивают.

Парни переглядываются.

Этот обмен взглядами длится вечность. Она видит, как на их лицах проступает что-то — не сочувствие, нет, скорее, досада, страх и нежелание ввязываться. Никто не хочет проблем. Это же не пожар, это же только она сейчас сгорит.

– Её это… – пожимает плечами тот, что был за рулём. – Я её в машину не посажу. Пошла она нахер. Пиздец, средь бела дня уже.

Второй, в которого она вцепилась, будто бы и соглашается, и пытается мягко отстраниться.

Но она не отпускает. Она ищет то слово, то единственное слово, которое заставит их передумать, и пытается выдавить его из себя.

– Увези меня. Гонится за мной, – говорит она уже твёрже.

– Кто гонится? – он говорит злобно, будто пытается поймать её на вранье.

– Мань… мань… – она всё не может выговорить это слово, оно застревает в горле, как кость. – Мань… як.

Он вдруг понимает. Не сразу, но он понимает — по её глазам, по ужасу, который всё ещё плещется в них, по синим следам на шее, по тому, как жестоко она истерзана. Его лицо меняется — уходит брезгливость, уходит досада, остаётся что-то похожее на страх. Но уже не за себя. За неё.

– Да, она зашкваренная, не трогай её. Отпустила моего братана, шалава, э, кыш! – снова встревает водитель, но уже как-то неуверенно.

Что-то во втором вдруг ломается. Он больше не смотрит на неё как на прокажённую, как на проблему, от которой нужно избавиться. Он видит её — просто девчонку, маленькую, избитую, перепуганную, босую, стоящую на снегу и просящую о помощи. Ему жалко, пусть и страшно.

Он смотрит на неё, нахмурившись, и вдруг кивает. Коротко, решительно.

– Ключи дай, – бросает он другу. Голос звучит по-новому — не просит, не спрашивает. Приказывает.

– Не дам, э, – водитель качает головой, скрещивает руки на груди. – Своя башка на плечах есть? Зачем тебе это надо?

– Дай, сказал, ща вернусь.

– К мусорам что ли поедешь? Ты дурак? Твоё что ли дело? А если это старшие? Чё ты им скажешь потом, э? Мусорнулся?

Он не отвечает. Просто вырывает ключи из его рук, открывает заднюю дверь, швыряет её внутрь. Обходит машину, садится за руль, заводит, пока друг продолжает призывать его к «разуму». Двери захлопываются, звуки остаются снаружи. Тихо играет музыка.

К тому, что остался снаружи, вдруг подходит дядя Миша и что-то спрашивает. Лера видит это сквозь мутное запотевшее стекло — как он приближается, почти не хромая и такой весь оживлённый и нервный, как наклоняется к парню, как шевелит губами.

Но тот, что остался снаружи, смотрит на него так же брезгливо, как и на Леру, кривиться и шлёт на три буквы. Лицо дяди Миши перекашивает — на долю секунды маска доброго дядечки сползает, и проступает то, что она видела в подвале: холодная, расчётливая ярость, но уже перемешанная с испугом и непониманием, как когда она бросила в него камни.

Мотор рычит, едва не глохнет, машина трогается со второго раза, и начинает ехать. Дядя Миша стучит по стеклу, но водителю всё равно, он не обращает внимания.

Молчит напряжённо. Его руки сжимают руль. Он смотрит прямо перед собой, не оборачиваясь на неё, не задавая вопросов. Может быть, он уже жалеет о том, что сделал. Может быть, прикидывает, чем это может обернуться для него. Может быть, ему стоит остановиться и выбросить её как мусор. Сделать вид, что он ничего не видел. Как все остальные.

Одна улица, вторая, третья, светофор, поворот во дворы. Она смотрит в окно — на мелькающие дома, на деревья, на людей, которые идут по своим делам и ничего не знают, — и чувствует, как реальность ускользает. Сил держаться нет, она снова теряет сознание, в голове шуми, она почти проваливается в темноту.

Не спать.

Ещё не всё.

Машина останавливается. Он открывает дверь, вынимает её — неловко, неумело, держит за шиворот, как котёнка, — что-то громко говорит окружающим, почти кричит. Она слышит его голос, но не разбирает слов. Они у крыльца невысокого здания. Вокруг снуют люди в форме, стоит много машин, но никто не обращает внимания, они словно невидимки.

Парень ругается, тащит её по крыльцу вверх. Ступеньки уходят из-под ног, она спотыкается, он удерживает её, продолжает тащить. Тяжёленная ржавая дверь распахивается, и их обоих едва не сносят торопящиеся люди в форме, которые на них даже не посмотрели.

И вот они внутри.

– Ну? – спрашивает дежурная через решётку, смотря на них так, будто её оторвали от обеда.

– Да это… – пожимает плечами парень, толкая Леру вперёд. Ему неловко. Он не знает, как объяснить. Он сам до конца не понимает, что делает в отделении с этой дикой, босой, избитой девчонкой. – Вот.

– Маньяк… – снова выдавливает из себя Лера. Слово выходит хриплым, едва слышным. Но дежурная слышит.

– Чего? – спрашивает она с проступившей насмешкой. Бровь ползёт вверх, губы кривятся.

– Маньяк меня… убежала. Гонится…

– Да малолетка же, блять! – орёт в окошко парень. – Позови кого-то, ну!

***

Не спать.

Лера вынырнула из темноты. Сознание возвращалось толчками, рывками — то включалось, то выключалось, как лампочка в плохой проводке.

Она всё ещё была где-то не дома, где-то где ей быть не хотелось. Кошмар не закончился. Она не проснулась.

Её посадили на жёсткую деревянную лавке в коридоре. Мимо постоянно ходили люди — одни в форме, другие в гражданском, третьи в наручниках. Где-то рядом плакала женщина, где-то кричал мужик, и тут же совсем рядом долго шёл спокойный и рассудительный разговор на пониженных тонах.

Тошнит.

Слабость такая, будто она вот-вот снова упадёт в обморок. Тело не слушается — руки и ноги чужие, тяжёлые, налитые свинцом. Больно везде. Невозможно понять, что именно болит, боль стала единой, сплошной, заполняющей всё тело от макушки до пят. Болит горло — каждый вдох отдаётся жжением где-то снаружи, а внутри будто всё исцарапано. Болит голова, затылок, виски. Болит шея — там, где его пальцы оставили свои следы. Болит спина, бёдра, колени, ноги. Болит там, куда он лез своими грязными руками. Болит там, где делал с ней всё.

И куда больнее внутри, в её голове. Эта боль — не физическая, не та, которую можно измерить или заглушить таблеткой. Эта боль — как яд, разлившийся по венам, как чёрная плесень, разрастающаяся в лёгких. Она всё ещё там. В подвале. На грязных камнях. Под ним. И это не кончается. Это будет длиться вечно — что-то внутри неё понимает это с холодной, безжалостной ясностью. Даже если она выжила физически, что-то внутри неё точно умерло, осталось там.

Ей дали шлёпанцы, старые, стоптанные, с чужой ноги, на два размера больше. Какую-то простынку — прикрыться и согреться. И воду — в пластиковом стаканчике, тёплую и мерзкую. Пить хотелось, но было тяжёло даже мелкими глотками, слишком всё было плохо с её горлом.

Парень просто ушёл. Не попрощался, не дождался благодарности, не оставил имени, не стал ничего подписывать. Подгадал момент, и растворился, будто его никогда не было. Он единственный, кто помог, он ей жизнь спас. А она даже не спросила, как его зовут.

Подошёл небритый мужчина в гражданском, лет под сорок, с тяжёлым взглядом и мощными морщинами на лбу и вокруг рта, сел напротив на корточки, какое-то время просто сверлил её взглядом.

– Вы оперуполномоченного ждали? – спросил, будто это он её ждал долго и остался без сил. – Вот он я. Ну? Кто тебя так? Бандиты? А зачем поехала с ним, а?

Лера замотала головой. Движение отдалось болью в шее, перед глазами поплыли тёмные круги. Её ответ — этот отрицательный жест — не понравился мужчине. Он нахмурился сильнее, глубокие складки вокруг рта стали ещё глубже.