***

Домой она шла неспешно, опустив голову, словно там её не ждало ничего, кроме новой казни, и заметила опасность слишком поздно. У её подъезда, облокотившись на грязную стену, тёрлась вся компания Лапиной. Они явно ждали именно её.

Она попыталась пройти мимо, сделав вид, что не заметила, но усатый, тот, что с вечно сонным и жестоким лицом, сделал шаг в сторону и загородил проход к двери.

— Чё те надо? — спросила Лера Лапину, и её слабый и без того голос дрогнул. Сил драться с ней, огрызаться, как-то отвечать на её подначки, не было совсем.

— Пятнашка моя где, Мышара? — с холодной, растянутой улыбкой процедила Лапина, делая шаг вперёд. Она стояла к ней почти вплотную, и Лера чувствовала запах мятной жвачки из её рта.

— Нет у меня, и не будет, — так же холодно, хотя внутри всё сжалось до размеров горошины, ответила Лера. — Чё хочешь делай.

— А чё ты не отработала на трассе? — ехидно спросил усатый, подмигнув лысому. — Не дают тебе денег-то? Или берут, да не платят?

— Цыганин тебе бабки не даёт? Просто так тобой пользуется? Так бизнес не сделаешь, тупая, — включился лысый.

Лера промолчала, чувствуя, как ледяная корка внутри становится толще. Не дождутся они её слез. Ни сейчас, ни потом. Только бы отстали.

— Ну пойдём, будешь отрабатывать, — легко сказала Лапина, пожав плечами.

Лера сама не поняла, почему безропотно пошла с ними. Почему не попыталась драться, вырываться, кричать, бежать, заговорить их или позвать на помощь. Лысый просто взял её под руку и повёл прочь. И она пошла. Просто дала себя увести, словно козу на убой, на какой-то семейный праздник. Она же понимала с первой секунды, ещё там, у подъезда, что всё это добром не кончится. Понимала печёнкой, спинным мозгом, каждой клеточкой. Но какая-то её часть, та самая глупая, наивная, детская, зачем-то испытывала крошечную, стыдную надежду. Надежду, что пронесёт. Что они просто поиздеваются словами, унизят, может, пару раз толкнут или попинают, и этого им хватит. Что она обязательно найдёт способ избежать чего-то… тяжёлого. Непоправимого.

Глупая.

Её повели через заснеженный пустырь, в большой гаражный массив. Там, где уже не видно было ни домов, ни редких прохожих, никого, кто бы мог помочь или вступиться. Её завели в глухой закоулок с одним выходом.

Сначала они просто стояли полукругом, зажав её в угол у двери гаража и стены массива, курили, и переглядывались. Глаза у них блестели неестественно, прямо как у Эдика иногда, и от этого было сильно не по себе. Лера просто стояла в центре этого круга, опустив руки, и хотела лишь одного: чтобы всё поскорее закончилось. Любым способом.

— Ну ты шлюха, конечно, — вдруг сказала Лапина, презрительно качая головой, словно врач, констатирующий факт неизлечимой болезни. — Мальчика-то зачем испортила?

Лера, смотревшая в утоптанный, грязный снег, подняла на неё непонимающий взгляд.

— Он же теперь заразиться чем-то от тебя мог, шалавы, — процедила Лапина. — А он мне нравился, знаешь? Хороший парень. Мы бы его к себе подтянули. Думали, нормальный пацан, а он с деревенской подзаборной швалью связался.

— Ничего не было, — выдавила из себя Лера. Это был даже не звук, а выдох.

— Ну, для тебя это конечно «ничего», сразу дать, — с наигранной заботой покачала головой Лапина. — Вот вы скоты деревенские. Животные какие-то. У вас там, поди, в колхозе, каждая вторая подзаборная. Кобели и суки. Делать нечего в деревне, вот и сношаетесь только.

Лапина ударила её. Просто, без замаха, обидной, жгучей пощёчиной. Лера отшатнулась, сделала шаг назад, но удержалась на ногах. Она снова уставилась в грязный снег, наблюдая, как кровь от её вновь разбитой губы капает вниз, расцветая алыми маками.

Снова останутся следы.

Какая-то совсем маленькая, агонизирующая часть её «я» думала над тем, чтобы снова броситься на неё, вцепиться в волосы, расцарапать лицо. Но гораздо большая её часть, похоронившая надежду, противилась и не могла сделать этот шаг. В этом не было смысла. На это не было сил. Лапина не отстаёт, даже если ей даёшь сдачи, и даже если она получает в ответ. Это была аксиома, доказанная опытом. Да и сразу было понятно, что в этот раз никто не позволит ей отвечать. Лысый и усатый кинутся на помощь, если она только пискнет, скрутят, будут держать, заломят руки. А Лапина, видя сопротивление, только больше взбесится и неизвестно, что сделает. Можёт, она совсем ку-ку, достанет нож и порежет её, или вообще её убьют тут.

Поэтому стиснула зубы и терпела.

Быстрее бы всё закончилось.

Ещё одна пощёчина. Другую. Удар кулаком по уху, от которого перед глазами вспыхнули искры, а мир покачнулся. Пинок в живот, от которого она согнулась пополам, судорожно хватая ртом воздух. Пинок коленом в голову, когда она уже была внизу, от которого она упала спиной в снег. И потом уже град беспорядочных пинков по ногам, спине, почкам. Лера только подняла руки, защищая голову и затылок, и подтянула к себе колени, стараясь, чтобы снова не попало в живот. Мир превратился в череду глухих, смазанных ударов, собственного хриплого дыхания и вкуса крови во рту. Она закрыла глаза и попыталась представить, что она не здесь.

Лапина быстро запыхалась, и отошла, тяжело дыша. Засмеялась громко и как-то неестественно, закинув голову. Лера медленно, с трудом, поднялась на четвереньки, затем, шатаясь и хватаясь за холодную бетонную стену, встала. Отряхнула грязный снег с колен и рукавов, стараясь не смотреть на своих мучителей. Всё тело гудело, как колокол. Она не плакала. Ей казалось, что она разучилась плакать.

Пока её били, лысый распотрошил её сумку.Высыпал всё содержимое на снег: учебники, мятые тетрадки, карандаши, линейку, фонарик и зеркальце, треснувшее от падения на лёд. Искал, наверное, деньги или чего ценного, что можно было отобрать. Лапина, подскочив, с каким-то щенячьим восторгом принялась втаптывать это всё в снежную грязь. Пластик ломался, бумага рвалась, Лера смотрела на это, не чувствуя ничего.

Лапина вскоре вернулась к ней, на лице у неё играла широкая, предвкушающая улыбка, а в руках она несла пустую бутылку из-под пива, взятую где-то тут же.

— Раздевайся, — бросила она Лере ещё издалека. Голос её был спокойным, почти будничным.

Лера покачала головой. Медленно, но решительно. Она не сразу поняла, что сказала Лапина, не испугалась, когда поняла, и просто решила. Не будет она раздеваться. Пускай дальше бьёт, пусть даже этой бутылкой огреет по голов, пускай убивает. Но позориться больше она не будет. Просто не может.

— Раздевайся, сказала! — рявкнула Лапина так, что Лера вздрогнула, а эхо заметалось между гаражами. — Будешь отрабатывать, как на физре! Десять приседаний на бутылку, сука драная. Штаны снимай, кому сказала! Устроила тут цирк!

Не дожидаясь приказа, подошёл лысый. Он схватил Леру под руку и рванул вниз с такой силой, что она едва не упала. Он навис над ней всей своей массой, тяжело дыша, как загнанный зверь, и сжал пальцы свободной руки в кулак величиной с кувалду. Она смотрела на его костяшки, покрытые ссадинами, и понимала: если он ударит, будет куда больнее. Может, сломает ребро, может, выбьет зубы. Может, даже убьет её, если перестарается. Какая-то крошечная, дрожащая часть её души хотела сдаться, сделать всё, что они говорят, просто чтобы это прекратилось. Встать на колени, снять штаны, выполнить унизительный приказ и надеяться, что они просто посмеются, и уйдут. Но большая, заледеневшая её часть, понимала: стоит ей только поддаться, как они сделают с ней нечто непоправимое. Назад уже дороги не будет. Они потеряют последние остатки тормозов, увидят, что она сломана окончательно. Это будет концом.

Нельзя этого делать.

Лапина поставила бутылку на землю, горлышком вверх. Бутылка слегка покачнулась, но устояла в рыхлом снегу. С перекошенным от злобы лицом, ставшим некрасивым и старым, она подошла вплотную и начала осыпать Леру быстрыми, хлесткими оплеухами, от которых голова моталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы. Щеки горели огнём. Лера молчала и терпела, вцепившись зубами в разбитую губу.