Это не возымело действия. Лера не падала, не снимала одежду, не кричала. Она просто стояла и принимала удары, глядя сквозь Лапину. Лапина переглянулась с лысым. В её глазах мелькнула растерянность, смешанная со злостью. Лысый снова схватил её обеими руками за воротник куртки, с силой вдавил в холодную, обжигающую спину бетонную стену гаража, выбив из легких остатки воздуха. А Лапина, воспользовавшись моментом, резко нагнулась, вцепилась холодными пальцами в ремень её джинс и начала яростно стягивать с неё штаны, матерясь сквозь зубы. Лера закричала. Ну, точнее, попыталась. Из её горла вырвался лишь тонкий, жалкий, мышиный писк, сорвавшийся в хрип. Голос ей не повиновался.

Борьба была недолгой. Они были сильнее, и их было больше. Они смеялись и улюлюкали, а она выдохлась, извиваясь и пинаясь. Мир на мгновение перевернулся. Она оказалась на коленях в грязном снегу, джинсы спущены до лодыжек. Лысый навис над ней, заломив руки над головой и не давая ей встать и двинуться. Снег обжигал голую кожу, но это была меньшая из её проблем.

— Щас я тебе помогу, — почти пропела Лапина ласковым, материнским голосом. Она нагнулась, подняла бутылку, зажала её в руке, как эстафетную палочку, и пошла назад к Лере, слегка покачивая бёдрами. — Щас ты у меня сядешь, сучка. Как миленькая запрыгаешь.

Животный, первобытный ужас прорвал ледяную корку. Лера завыла, начала бороться с удвоенной, утроенной силой. Она падала на бок, поджимала под себя ноги, брыкалась и извивалась, как выброшенная на берег рыба. Она кричала — уже громче, отчаяннее — пока Лапина и лысый таскали её из стороны в сторону, пытаясь опрокинуть на спину, раздвинуть ей ноги, подлезть бутылкой. Холодное стекло несколько раз коснулось внутренней стороны бедра, и каждый раз её пронзал разряд панического отвращения. Крики Леры, хриплые, полные животного ужаса, заметались эхом в бетонном мешке.

Ничего не вышло.

Они оба выдохлись, и Лапина вдруг отпустила её. Резко, словно отбросив сломавшуюся игрушку. Она нервным, дёрганым движением потянулась в карман, достала смятую пачку сигарет, выудила одну, закурила. Кончик сигареты задрожал в её пальцах. Руки тряслись. Вдруг она толкнула плечом усатого, который всё это время стоял чуть поодаль, наблюдая за происходящим с ленивым, но пристальным интересом. Тот наклонился к ней, и Лапина, одними губами сказала ему:

— Ну чё, давай.

— Да я не буду её трахать! — громко ответил усатый, демонстрируя щербатые зубы.

— А чё стрёмная что ли? — усмехнулась Лапина.

— Или пидор? — буркнул лысый, всё ещё удерживая Леру, но уже без прежней силы.

— После цыганского табора и её деревни не буду, — уже серьёзнее и как-то брезгливо сказал усатый. Он почесал небритый подбородок и добавил: — Хотите, чтоб у меня хер отвалился? Да пошли вы.

— Ну в рот ей хотя бы дайте, — попросила Лапина.

— Не, — пробасил лысый. — Стрёмная.

— Какая же ты мерзкая прошмандовка, — медленно, почти заворожено, проговорила Лапина, глядя на лежащую в снегу, полураздетую, дрожащую Леру. — И чё тебя Костик захотел? Дурной он какой-то, ну. Ещё раз тебя с ним увижу, считай, что похоронили тебя. А бутылку я тебе щас о башку разобью.

Она сделала шаг к Лере, и в этот момент тишину гаражей разорвал грубый, прокуренный мужской голос, от которого вздрогнули даже стены:

— Э, вы чё тут опять ломаете, дебилы малолетние?! Ну-ка свалили отсюда!

Крепкий дедок из какого-то соседнего гаража размахивал руками и осыпал их матами. Лапина и её шайка застыли на месте, превратившись в восковые фигуры, с глупым и слегка напуганным видом. Их лица разом потеряли всю свою звериную уверенность. Они раздумывали, что ответить, ведь дедок перекрыл единственный выход из закутка и не думал униматься. Этого мгновения замешательства Лере хватило. Она рывком встала, пошатнувшись, натянула на себя холодные, мокрые от снега джинсы, даже не пытаясь застегнуть ремень, и, прихрамывая, пошла прочь, не оглядываясь. Её никто не остановил.

***

Она вернулась к дому, когда уже было темно.

Увидела тусклый, больной свет в окнах своей квартиры. Желтый прямоугольник, обещающий лишь новую порцию страданий. Вместо того чтобы открыть дверь подъезда, она потянула на себя холодную, обитую ржавым железом дверь подвала. Сбежала по заплеванным лестничным ступеням вниз, углубилась в темный коридор, ведя рукой по стене, пока не остановилась где-то посередине.

Перехватило дыхание. Слезы, которые она так долго сдерживала, прорвали плотину и полились ручьём — горячие, отчаянные, солёные. Она села на корточки, привалившись спиной к облупленной стене, и уткнулась лицом в колени, прерывая рыдания судорожными, жадными вдохами. Хотелось залезть в петлю, броситься с крыши, раствориться, исчезнуть. Чтобы не было больше ни этой боли, ни этих людей, ни этого мира.

Боль в душе была настолько сильной, невыносимой, затапливающей, что она почти не чувствовала того, что была жестоко избита. Она всё спрашивала себя, что она такого сделала, чтоб заслужить такое, почему, почему это с ней происходит.

С очередным всхлипом ей вдруг удалось вернуть себе дыхание и остановить слезы.

Она утёрлась тыльной стороной ладони, размазывая по лицу кровь и грязь. Встала. Ноги дрожали, но держали. Глаза её снова забегали, пытаясь заглянуть в тёмные углы под трубами. Проклятая туфелька. Если бы она нашлась. Если бы она помогла найти ту девочку, если бы она перестала быть просто странной сумасшедшей, к ней, быть может, совсем бы по-другому отнеслись. К ней бы прислушались. Её бы не тронули.

Она снова пошла искать. Медленно, хромая и оступаясь, она бродила в полутьме, шаря руками по холодному полу и заглядывая под трубы.

Ничего не нашла, снова накатило, снова разрыдалась. Пока она плакала, уже как-то тихо и не так судорожно, она вспомнила, что сумка осталась там, у гаражей, и что возвращаться без неё нельзя.

Мама заметит. Будет допрос. И тогда уже точно увидит синяки и ссадины… Скажет, что она сама нарвалась. Что так ей и надо что её предупреждали, что дети тут злее, и что она допроситься, и что они её проучат.

Вот и проучили.

Или ещё чего поведёт её извиняться перед этой Лапиной… Вот та будет смеяться…

Слезы снова встали в глазах.

Лера долго пыталась собраться, и заставила себя вернуться к гаражам. Она нашла то место быстро. И сумку, и разбросанные тетради с учебником уже щедро присыпало мокрым снегом. Учебник химии, который ещё нужно было вернуть в конце года, лежал, раскрытый посередине, и его страницы, жадно впитав воду, разбухли до уродливых размеров. Чернила расползлись, формулы превратились в бессмысленные фиолетовые кляксы. Это всё выглядело как конец всего. Итог. Жирная точка.

Она подобрала мокрые, тяжелые, остатки своей школьной жизни и побрела назад.

Вошла в подъезд и замерла. Сверху, этажами выше, доносились голоса. Два голоса. Один — незнакомый, скрипучий, принадлежащий какой-то старухе-соседке. А второй… второй был мамин. Пьяный, заплетающийся, но всё же различимый. Голос, который она узнала бы из тысячи.

— …Лерку мою, шалаву, увидишь — домой отправь. Совсем от рук отбилась. Уроки прогуливает, шляется непонятно где, с мужиками какими-то... Позорит меня, — В голосе матери была не злость, а какая-то пьяная, слезливая обида на весь мир. — Скорее бы уже доучить её…

Ей ответили какой-то заправской присказкой, мол, «такая молодежь пошла», и посмеялись. Мама и соседка разошлись, хлопнули двери с характерным железным лязгом.

Лера ещё надолго осталась стоять на лестнице, между этажами, где на стене было выцарапано грязное ругательство, а батарея едва грела. Она не могла заставить себя подняться. «Шалава». Теперь это было её официальное имя. Имя, данное матерью. Так её назвал Костя, так её назвала Лапина. Все так говорят. Значит, это правда. Может, ей просто принять это и жить так, как им все надо?

Она глубоко вздохнула, попыталась снова не заплакать, потрогала пальцами разбитую, разбухшую, запёкшуюся губу, и начала медленный подъём. Каждая ступенька отдавалась тупой болью в теле.