— Пошла ты… — бросил он напоследок.

Она выбежала и понеслась по лестнице вниз, перепрыгивая через ступеньки, рискуя свернуть шею. В ушах свистел ветер, сердце колотилось где-то в горле.

— Папа, — беззвучно зашептала Лера. — Папа, забери меня отсюда. Пожалуйста. Пожалуйста...

Глава 10

Следующим утром она вошла в класс, надеясь на свободные места подальше от Кости, и к её счастью, такое место нашлось на первой парте. Она оделась скромно, как и хотела её мама, никаких юбок и колготок, решила и правда держаться тихо. Это казалось единственно верным, спасительным кругом в болоте, куда её затягивало.

Её всё ещё трясло.

Отголоски вчерашней выходки Кости всё ещё всплывали в памяти, липкие и отвратительные. Мама, в своей вечно пьяной прозорливости, оказалась права, и от этого осознания тошнило сильнее всего. «Мужикам одного-то и надо». Леру всегда эта фразочка бесила, и она была с ней не согласна, ведь папа-то совсем другой. И Костя должен был быть другой. Он может даже и не виноват, просто природа или Бог создали его таким. Он может, и не хотел ей пользоваться, и не врал ей, и действительно она ему нравилась, просто так вышло и не сдержался…

Или вовсе даже и не планировал сдерживаться…

Она старалась не смотреть назад, выкладывая из сумки ручку, тетрадку и учебник по химии, и ровняя их на парте, словно бы это помогло как-то упорядочить бушующие внутри мысли.

Химия. Наука о превращениях. О том, как одно вещество, столкнувшись с другим, навсегда меняет свою структуру, становясь чем-то иным, возможно даже ядовитым или взрывоопасным. Вот так и Костя вдруг для неё поменялся.

Может, потом, они поговорят. Может быть, он поймёт, что перегнул палку, и извинится. Может быть, он снова станет тем Костей, который дарил ей ощущение полета и крепкого плеча рядом. Но сейчас, в это конкретное утро ей до дрожи в коленях не хотелось его видеть.

Она была так сосредоточена на том, чтобы ненароком не глянуть в его сторону, не выдать своего страха, не показать виду, что нервничает, и не встретиться с ним глазами, что пропустила, кое-что важное.

Привычного гула и шума разговоров нескольких компашек не было слышно, зато был слышен непривычный для класса голос. Голос Кости.

Она всё же обернулась, и мир сузился до одной сцены.

Костя сидел не в своем обычном углу у окна. Он восседал на парте, как на троне. Одна нога на сиденье, вторая небрежно болтается в воздухе. Он возвышался над толпой, словно тигр Шрам из мультика, которого она смотрела ещё в той, детской, жизни. И вокруг него, в роли бандар-логов, сгрудились члены шайки Лапиной и ещё тройка девчонок и ребят, не из числа заучек, а из «свиты» — те, кто всегда крутится возле силы, как мотыльки возле лампы. Они сидели на соседних партах, стояли в проходе, и их лица горели голодным ожиданием.

В тот момент, когда она обернулась, гул оборвался. Повисла ватная, звенящая тишина. Все они, как по команде, замолчали и уставились на неё. Это был не просто взгляд. Это был коллективный акт оценки и вынесения приговора. На их лицах, как в кривом зеркале, отразился целый спектр: отвращение, смешанное с удивлением, презрение, смешанное с брезгливостью, и какой-то животный, нездоровый интерес, от которого хотелось забиться в угол и накрыться панцирем. И только Лапина, стоявшая чуть поодаль, скрестив руки на груди, была холодной. Это было даже страшнее, чем отвращение. На её лице застыла дистиллированная задумчивая ненависть. Ненависть, имеющая точный адрес, вес и химическую формулу. А Костя… Костя просто улыбался. Не той доброй, слегка виноватой улыбкой, которая пробивалась сквозь его обычную угрюмость. А какой-то другой, новой улыбкой. Улыбкой победителя, хозяина положения, улыбкой человека, который бросил кость в толпу и наблюдает, как её рвут на части.

И тут до неё дошло.

Он им всё рассказал.

Всё, что вчера было между ними. Вернее, то, что было в его версии. И, судя по тому, как они на неё смотрят, он, скорее всего, изрядно приврал. Разукрасил, раздул, перекроил реальность под формат грязной истории. Рассказал им, как легко добился своего. Нет, даже хуже… Выставил её не просто доступной, не просто дурочкой, которая повелась на дешевую ласку и выпивку, а… шлюхой. Инициатором. Грязной деревенской девкой, которая набросилась на него, московского принца, и сделала с ним всё, что только он хотел, только представилась возможность.

Это было так несправедливо, так чудовищно, что на мгновение мир перед её глазами почернёл, и весь шум в ушах заполнил болезненный грохот её сердца.

Она впилась в него глазами, умоляя остановиться. Сказать им, что он просто пошутил, спасти её от этого, и он точно прочитал этот взгляд и понял всё, о чём она молила.

С той же улыбкой, он слегка качнул головой.

Нет. Не будет он этого делать.

Она провинилась перед ним, и теперь он её наказал.

Мысли закружились в голове, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. Она хотела вскочить, крикнуть. «Ничего не было! Он всё наврал! Вы что, не видите?!» Но голос застрял в горле, превратившись в колючий комок, который не лез из неё, и который она уже не могла проглотить. Никто её не послушает. Они уже всё решили. Они увидели то, что им показали, и довольны увиденным.

А любые попытки оправдаться за то, чего она не совершала, лишь подольют масла в огонь. Кровь прилила к лицу, обжигая щеки, и она, проклиная всё, залилась краской, и отвернулась, подарив и последнюю улику в обвинительном приговоре. Это невольное движение спровоцировало взрыв смеха за спиной. Лающий, каркающий, торжествующий смех гиен.

Вот же урод… Вот же урод этот Костя! Урод, сволочь, мразь!

Слезы брызнули из глаз, горячие и крупные, размывая строчки учебника. Она наклонила голову вниз, почти касаясь лбом шершавой поверхности парты, и напряглась всем телом, каждой мышцей, каждым сухожилием, чтобы никто не увидел, как она плачет, чтобы задавить слёзы назад. Спина стала каменной.

Вдох. Выдох. Не разрыдаться в голос. Нельзя. Нельзя.

Ну почему? Почему в этой Москве, люди все вот такие? Что такое с ними тут случается? Что за химическая реакция превращает их всех поголовно в таких зверей? Может, ей нужно стать такой же? Наплевать на всех. Врать не краснея. Толкать и бить, как только кто-то повернётся спиной или покажется слабым. Может, тогда её примут? Может, стать хищником — это единственный способ перестать быть добычей?

От этой мысли повеяло непривычным холодом, будто это была вовсе не её мысль, а чья-то чужая, случайно попавшая в её голову. Нет, она точно она не хочет становиться ими. Ей нужно что-то другое… Но что?

Она просидела так всю химию, потом алгебру, глядя в одну точку. Звонки раздавались, как удары колокола, но она их почти не слышала. Лапинские и Костя отсидели все шесть уроков. Они, и ещё полкласса, всё перешёптывались, пересмеивались, оборачивались на неё, и она не слышала толком, о чём именно они говорят, только с каждым смешком и словом внутри неё что-то умирало, капля за каплей.

Ей уже не хотелось плакать. Источник слез, пересох как Мёртвое, или какое там, море. Она застыла изнутри, покрылась льдом, как забытый в холодильнике кусок мяса. В какие-то моменты ей даже удавалось сосредоточиться на уроке, выводить формулы, списывать с доски, заполняя клеточки тетради аккуратными цифрами. Она цеплялась за эту спасительную механическую работу, как за последнюю ниточку, держащую её на плаву в этом тёмном и вонючем болоте.

Когда прозвенел последний звонок, она не шелохнулась. Все вокруг засуетились, загалдели, закидывая сумки на плечи, и класс стремительно опустел. Она вышла последней, собирая вещи в рюкзак так, будто была пьяной или больной лихорадкой. Движения были замедленными, неточными. Ручка упала на пол и закатилась под парту, и она просто оставила её там. Домой идти не хотелось, вообще никуда идти не хотелось. Мысль о том, чтобы вернуться в квартиру, где пахнет перегаром и ещё не забытым скандалом, вызывала физическое отвращение. Она поднялась на третий этаж, туда, встала в тупиковый удалённый закоулок у окна, и смотрела, невидящим взглядом, как внизу расходятся по домам крикливые стайки первой смены, а затем пространство наполняется гулом смены второй, младшей и ещё более шумной, и простояла так часа два или три, пока не начало темнеть.