Вокруг было темно и мутно, словно она плавала ночью в реке и решила занырнуть на самую глубину. Она не стояла на ногах — она парила, медленно движимая невидимым, ленивым течением, и собственное тело казалось ей чужим и почти невесомым. В этой мутноте папу было не разглядеть — впереди маячило только размытое, дрожащее пятно, от которого и исходил голос.

— Я нормально… — прошептала Лера, и её голос исказился, разошёлся вокруг странным, металлическим эхом, как будто она говорила в пустую бочку.

— Вижу же, что нет, — мягко ответил голос. — Что у тебя случилось, дочка?

— Прости, папа, мне тут очень плохо, — голос Леры надорвался. — Я… я не справляюсь. Тут всё чужое… Я… Я…

— Спокойное море моряка не воспитает, — тут же ответил голос, словно не желая её слушать.

Глупая, до скрежета знакомая фраза повисла в зыбкой тишине, и от неё по воде пошли круги — медленные, маслянистые.

Отец никогда не был на настоящем море. По молодости, после армии, с год отработал на речном судоходстве — ходил на какой-то посудине по Оке и Волге, но оттуда нахватался словечек и присказок на всю жизнь. «Спокойное море моряка не воспитает», «семь футов под килем», «держи нос по ветру» — он сыпал ими к месту и не к месту. И обычно Леру эти его присказки бесили до зубного скрежета. Но не сейчас. Сейчас она отдала бы всё на свете, чтобы услышать их снова — наяву, а не в этом вязком подводном мороке.

— Где ты? — спросила она, и вопрос этот вырвался сам собой, помимо её воли.

Отец ничего не ответил. Вода вокруг сгустилась, стала холоднее, и вдруг его лицо сформировалось из темноты — проступило, как изображение на фотобумаге, опущенной в проявитель. Оно было тревожным и бледным, с неестественно тёмными провалами глаз, страшным, ни мёртвым и не живым.

— Тебе сюда не нужно, — произнёс он, и голос его стал глуше, словно доносился уже не спереди, а отовсюду сразу. — Быть беде. Будь осторожна. Я не зову тебя. Ещё рано.

— Куда не нужно? — Лера попыталась двинуться к нему, но вода стала плотной, как смола, и не пускала. — Пап, куда? О чём ты?

— Папа рядом, — прошелестело в ответ, и пятно впереди начало таять, расплываться, уходить в глубину, пока не исчезло совсем.

***

Лера проснулась на глубоком, судорожном вдох. Она приподнялась на подушке, дико озираясь, и тут же расстроено рухнула обратно.

Папа снился редко.

За то время, что прошло с его исчезновения, она видела его во сне хорошо, если раз пять или шесть. И ещё реже они вот так вот говорили — полноценно, осмысленно, почти как раньше. Умом-то она понимала, что это всё игры её уставшей головы и больного воображения, но лучше уж так, чем постепенно забывать его голос и лицо. Как будто он, и правда, был рядом, хоть немного.

Лера глубоко вздохнула, зажмурилась, досчитала до десяти и снова открыла глаза. В комнате было уже светло, и это не был свет злосчастного уличного фонаря.

Она уставилась на дневной свет за окном, и на несколько секунд провалилась в череду панических вопросов: почему не зазвонил будильник? Какие уроки она успела пропустить? Чо скажет мама? Мысли неслись, как перепуганные кони, пока одна, самая простая и очевидная, не перекрыла все остальные.

Воскресенье.

Сегодня воскресенье. Ей не нужно в школу.

Лера закрыла глаза и выдохнула, чувствуя, как напряжение уходит из плеч и шеи. Каким-то чудом она пережила эту первую, самую страшную неделю. Пережила драки, унижения, погони, странные сны, ночной визит Эдика с ремнём и телефонные звонки от чёрти пойми кого. Пережила — и теперь у неё есть целый день передышки. День, за который с ней не случиться ничего.

В глубине дома снова что-то зазвенело, загрохотало и задвигалось — уже громче, настойчивее. На грохот драки или пьяную потасовку было не похоже — звуки были слишком деловитыми, слишком целенаправленными. Лера нехотя встала, открыла дверь и выглянула в коридор.

Мама была в прихожей. Трезвая, мрачно похмельная, с серым, осунувшимся лицом и кругами под глазами, но при этом деловитая, энергичная, собранная. Она была уже полностью одета, рядом стояла большая дорожная сумка, тяжёлая и с непонятно чем.

— А что происходит? — спросила Лера хриплым со сна голосом.

Мама обернулась, посмотрела в её сторону, но не на неё.

— Нам тут с Эдиком нужно съездить за город, — буркнула она, отводя взгляд и принимаясь снова копаться в сумке. — Будем только ночью.

— Эм… — Лера захлопала глазами, переваривая услышанное.

— Дела надо порешать, — отрезала мама тоном, не терпящим возражений. — По работе кое-что подвернулось. Никого в квартиру не води. Не дерись ни с кем. Дверь никому не открывай. И перестань меня, пожалуйста, позорить. Хорошо?

Последнее слово прозвучало как пощёчина — звонкое, хлёсткое. Лера почувствовала, как внутри что-то сжалось, но заставила себя кивнуть.

— Хорошо, мам.

— Продукты в холодильнике, чего-нибудь себе сварганишь, не маленькая.

— Поняла.

Мама накинула пальто, напялила шапку, схватила сумку и вышла за дверь. Замок щёлкнул. В коридоре повисла тишина.

Несколько минут Лера так и простояла в коридоре, прислонившись спиной к стене. Мысли в голове ворочались неохотно, словно она ещё не проснулась. В квартире стало не то чтобы тихо, а как-то пусто и свободно. Только у соседей снизу, бубнил телевизор, и сверху же бубнил бесконечную тираду вечно чем-то недовольный сосед.

И только тут до Леры начало доходить по-настоящему.

Целый день.

Целый день без школы, без Лапиной, без мамы и её пьяных истерик, без сальных взглядов Эдика. Её день, в полной, абсолютной тишине и безопасности. День, когда можно будет просто… жить.

И дома с ней ничего не может случиться.

Словно прочитав её мысли, зазвонил телефон. Лера вздрогнула — не от страха, а от неожиданности. Но уже через секунду внутри неё вскипела ярость — та самая, глубинная, что копилась всю эту неделю и не находила выхода. Сколько можно? Сколько можно звонить и молчать в трубку? Кто это вообще делает? Зачем?

Она в два шага пересекла коридор, рванула трубку с рычага так, что аппарат подпрыгнул на тумбочке, и рявкнула в неё, не сдерживаясь:

— Да!

На другой стороне послышался знакомый электрический шум — потрескивание, шипение, далёкий гул, словно кто-то звонил с другой планеты. А потом — дыхание. Тяжёлое, влажное, с присвистом.

Лера почувствовала, как по спине пробежал холодок, но не позволила себе испугаться. Она представила, что это просто очередной пьяный идиот, или глупый мальчишка, или кто-то, кто ошибся номером и теперь тупит в трубку. И от этого стало легче.

— Яйца оторву, — процедила она ледяным, не предвещающим ничего хорошего голосом. — Если ещё раз сюда позвонишь — я тебя найду, и яйца тебе оторву. Понял, урод?

— Галя? — раздался вдруг старческий, дребезжащий голос, настолько нелепый и неадекватный в контексте происходящего, что Лера на секунду потеряла дар речи. — Галю позовите!

— Какая Галя? — опешила Лера.

— Галю позовите, — настойчиво потребовал голос. Он был женским, очень старым, с какими-то плачущими, капризными интонациями.

— Вы ошиблись номером, — чётко, по слогам, произнесла Лера, чувствуя, как ярость сменяется растерянностью. — Не звоните сюда больше. Тут нет никакой Гали.

— Как это — нет? — возмутился голос. — Я всегда так Гале звоню. Галя! Галочка! Позовите Галю!

Лера психанула и бросила трубку. Попыталась отдышаться, но проклятый телефон зазвонил снова. Лера, схватила аппарат с тумбочки, закрутила в руках, нащупала провод, соединяющий его с розеткой, поборолась с тугим креплением, чертыхаясь и обдирая ногти, и наконец вырвала его. Телефон затих.

— Вот так тебе, — заключила довольная собой Лера, бросив аппарат на место.

И тут же, словно по закону подлости, неприятности продолжились.

Зазвонил дверной звонок, требовательно, по-хозяйски. Будто звонивший точно знал, что кто-то есть дома, и не собирался уходить, пока ему не откроют. Лера замерла, прислушиваясь. Мама? Неужели вернулась, забыла что-то? Ключи, может? Или хочет проверить сразу же, не успела ли Лера натворить делов?