Она на цыпочках подошла к двери, глянула в дверной глазок — мутный, заляпанный краской с той стороны, — и отшатнулась. На лестничной клетке, переминаясь с ноги на ногу, стояла Инесса Викторовна собственной персоной. Вид у неё был как у ревизора, пришедшего с внезапной проверкой.

Лера открыла дверь, стараясь держаться как можно спокойнее.

— Тётя Инесса? — она попыталась изобразить удивление. — Здравствуйте. А вы чего тут?

— На порог меня не пустишь? — буркнула непрошенная гостья вместо приветствия.

— Ой, простите, — пискнула Лера, отходя назад. — Проходите, конечно. Мамы нету.

— Проверить вас пришла. Не изнахратили ли мне квартирку, — проронила гостья, заходя в прихожую и не разуваясь. Она по-хозяйски огляделась, повертела головой, принюхалась. — Пьёт мамка?

— Да нет, — соврала Лера, стараясь, чтобы голос звучал ровно и убедительно. — Работу ищет. На овощебазе что-то там. Вот сегодня уехала чего-то там делать, буквально только ушла.

— Алкоголем пахнет, — Инесса Викторовна показательно шмыгнула ноздрями, сморщилась.

— И то правда, — вздохнула Лера, стараясь сохранять спокойствие и не дрожать. — Мы всё проветривали, всё мыли, а запах всё равно остался. Никак не выветривается.

— Мужиков водит?

—Только один у неё, Эдик какой-то.

Инесса Викторовна скривилась и затихла, будто Лера сказала что-то мерзкое. Инесса Викторовна прошла в зал, провела пальцем по серванту, проверяя пыль, заглянула на кухню, оценила чистоту, которую мама успела навести между попойками. Боясь, что она что-то найдёт, Лера вдруг решилась спросить то, что вертелось у неё на языке с самого первого дня:

— Тётя Инесса, а это правда, что тут повесился кто-то?

Брови хозяйки квартиры поползли вверх — казалось, ещё немного, и они достигнут линии волос.

— Не поняла. Эт тебе кто сказал?

— Да тут все во дворе говорят, — пожала плечами Лера, стараясь казаться равнодушной. — Бабки там на лавках, продавщица в ларьке. Говорят, алкаш какой-то повесился, прямо в квартире, а мы теперь тут живём.

— Вот же сучки старые! — процедила Инесса Викторовна сквозь зубы, и в её голосе прозвучала искренняя, неподдельная злоба. У неё словно перехватило дыхание, и глаза стали даже немного бешенными и страшными.

— Так… правда или нет? — выдавила из себя Лера.

Инесса Викторовна шумно выдохнула, и лицо её на мгновение смягчилось. Она посмотрела на Леру — прямо, открыто, даже с какой-то усталой жалостью, — и чуть наклонилась, будто бы разговаривала с маленьким ребёнком, которого нужно успокоить.

— Нет, Лерочка. Враньё это всё, от первого до последнего слова. Тут жила чета алкашей, как потом выяснилось. Перестали платить за квартиру, ушли в запой, с работы их турнули, квартиру мне засрали так, что ремонт теперь делать. Выгнали их со скандалом, участковый тут участвовал даже. Какого чёрта они придумали этого висельника — я, честное слово, вообще не понимаю. Люди, просто, понимаешь, они… злые. Им бы лишь бы кого хаять, чтобы своих проблем не видно было…

— Тогда… — Лера замялась, чувствуя, что спрашивать дальше глупо, но не в силах остановиться.

— Что «тогда»?

— Ничего.

— Ремонт когда начнёте делать-то? Я у матери твоей спрашивала — она всё кормит завтраками.

— Как маме зарплату выдадут, — тихо сказала Лера. — Не знаю, когда.

— Ну ладно, живите пока, — Инесса Викторовна словно бы расслабилась от результатов своей проверки. Выдохнула, поправила воротник пальто и, не прощаясь, пошла к двери.

Лера пошла за ней, чтобы закрыть, и в какой-то моменты Инесса Викторовна замешкалась, и они почти столкнулись. Тетя Инесса отпрянула от неё, как ошпаренная, и быстро скрылась в проходе.

Лера закрыла за ней все замки и снова прислонилась спиной стене.

Странная эта Инесса Викторовна. Но вряд ли бы стала обманывать в глаза.

Все эти россказни про висельника — выдумки скучающих старух и сварливой продавщицы. Права, наверное, мама, всё нормально с этой квартирой, это просто Лера никак тут прижиться не может. Нервы шалят, воображение разыгралось на новом месте. С кем угодно бы случилось.

И призрака никакого нету и быть не может.

Она повторила эту мысль ещё раз, уже вслух, пробуя её на вкус:

— Нету никакого мертвеца.

Слова повисли в пустом коридоре и как-то неубедительно затихли.

А может, это папа к ней приходит по ночам?

Или папа и есть призрак?

Лучше об этом не думать.

***

Отчаянно захотелось чая.

Зайдя на кухню, она ощутила неприятный запах. Пахло из мусорного ведра, которое не выносили уже несколько дней. И правда мусором они зарастают, не справляется мамка одна.

Пока грелся чайник, она подхватила ведро и пошла на выход. Накинула куртку, одела тапочки, спустилась на площадку между этажами, дёрнула за ручку мусоропровода и не смогла сдвинуть. Что-то мешало, и лючок не открывался. Лера налегла плечом, дёрнула обоими руками, но без толку. Засор, наверное. Или замёрзло. Черт его пойми, как это должно работать.

Подниматься выше в поисках исправного не хотелось. Она ещё не проснулась толком и без завтрака чувствовала себя слабовато. Пошла вниз.

Она спустилась до первого этажа, толкнула тяжёлую подъездную дверь, выглянула, потом вышла. На улице было неожиданно тепло и безветренно — после морозной, колючей недели погода словно смилостивилась. С неба падал снег — крупными, пушистыми хлопьями, медленно и торжественно, как в кино.

Во дворе было пусто — ни души, только снег и тишина. Мусорные баки на этот раз стояли прямо на улице, почти на дороге, в ожидании мусоровоза. Лера опрокинула пакет в один из них, потрясла ведро, чтобы вся вонючая жидкость стекла, и уже собиралась идти обратно, как вдруг заметила на дороге, в двух шагах от баков, тёмное пятно.

Кошелёк.

Здоровенный, явно мужской, из толстой кожи, с какой-то стёртой, неразборчивой потрёпанной гравировкой на боку.

Лера замерла, огляделась по сторонам. Вокруг по-прежнему никого не было. Снег ещё не успел полностью запорошить находку, но её уже присыпало тонким слоем, следов же вокруг было слишком много, чтобы определить, кто и куда шёл.

Стоять на холоде было уже невмоготу. Лера подошла, наклонилась, подняла находку, отряхнула от снега и, уже не оглядываясь, юркнула обратно в подъезд.

***

Дома она бросила находку на тумбочку в прихожей, решив, что разберётся позже, а сама пошла на кухню — отмывать ведро, которое всё ещё пованивало. Промыла его мылом, водой, несколько раз слила в унитаз, затем присыпала дно стиральным порошком и уложила туда свежую газету.

Потом заварила чай, сделала бутерброд с маслом и сахаром, перекусила, и вернулась к кошельку.

Взяла его в руки, повертела, потом решилась и открыла.

Внутри, вопреки ожиданиям, не лежало ни визиток, ни удостоверений, ни фотографий. Только узкая, тонкая записная книжка в мягкой обложке, исписанная от руки. Почерк был разборчивый, компактный и даже какой-то суровый. Телефонные номера, короткие заметки, какие-то адреса. Лера пролистала книжку в поисках контактах «мамы» или «сестры», «жены», «дом», но там не оказалось ни одной зацепки.

А ещё в кошельке были деньги. Двадцать пять тысяч триста рублей. Внушительная сумма. Такой и в руках за раз она не держала никогда.

Лера уставилась на разложенные купюры, и в голове у неё зашумело.

Вот они, деньги.

Можно отдать Лапиной, и та, может быть, отстанет. Хотя бы на время. Можно купить себе нормальную одежду — джинсы или блузку, чтобы не ходить как чучело, вызывая смешки и косые взгляды. Можно просто спрятать их на чёрный день — и знать, что у тебя есть заначка, есть хоть какая-то опора в этом враждебном, шатком мире.

Но деньги-то чужие.

Папа бы точно искал владельца. Ни за что бы ни взял чужого. Он бы, наверное, пошёл бы по всем соседям, и ходил бы, пока не нашёл. Мама… мама, скорее всего, не стала бы искать. Сказала бы что-нибудь вроде «кому-то Бог дал, у кого-то взял» и что-то вроде «нам-то нужнее, Бог видит».