— Мышь! — раздался шёпот откуда-то сзади, и кто-то хихикнул.

Лера стиснула зубы. Костя, сидевший у окна и крутивший в руках авторучку, вдруг поднялся, вышел из-за своей парты, и жестом пригласил её сесть рядом.

Учительница обернулась, бросила короткий взгляд на Костю, потом на Леру, и снова повернулась к доске. Ей было всё равно.

Лера прошла к окну, села, не глядя на Костю. Сердце колотилось. Она чувствовала спиной взгляды Лапиной и её компании — тяжёлые, злые.

— Спасибо, — прошептала она, доставая тетрадь.

Костя безразлично пожал плечами.

Лера уткнулась в тетрадь, делая вид, что слушает учительницу. Та бубнила про экономическую политику, но в голове крутилось другое.

— Кто это? — спросила она, кивнув в сторону незнакомой девочки на первой парте.

— Марина, — Костя понизил голос почти до шёпота. — А, ты ж её не видела… Она редко ходит. Болеет. Рак у неё. Думали, уже не придёт. А она пришла. В том году классом всем к ней ходили несколько раз, а вот этом уже не ходим чего-то.

— А… — Лера не знала, что сказать. Она смотрела на худенькую спину Марины, на её острые лопатки, проступающие сквозь свитер, и чувствовала странную, щемящую жалость. Свои проблемы вдруг показались ей мелкими, глупыми.

— Э, а ты чё Мышь-то у себя посадил, защитник? Мы ей место-то зачем выделили? Не боишься зашквариться? — раздался сзади раздражённый, приглушённый голос Лапиной.

— Всё с Лерой нормально, — не поворачиваясь, спокойно ответил Костя, будто макнув Лапину лицом в грязь. — Это ты стрёмная, не понятно чё из себя строишь.

— Ты чё, попутал базар? — пробасил громила.

— Могу себе позволить, — так же спокойно ответил Костя. — Можем ещё раз выскочить раз на раз, если есть желание. А толпой на меня прыгнете — я своих приведу.

— Нефоров, что ли? — с вызовом хихикнул усатый.

— Цыган с рынка. Сам у них спросишь — нефоры они или нет, — в голосе Кости появилась лёгкая, холодная угроза.

На секунду в классе воцарилась тишина. Даже учительница, кажется, прислушивалась, хотя продолжала писать на доске.

— Это с каких пор за тебя цыгане впрягаются? — буркнул громила уже тише.

— Тебя ебать не должно, — отрезал Костя.

Разговор заглох. Лера почувствовала, как напряжение в классе спадает, но не до конца. Она обернулась — и встретилась взглядом с Лапиной. Та сидела, скрестив руки на груди, и смотрела с холодной ненавистью.

Лера отвернулась. Руки дрожали. Она сжала их в кулаки под партой, впилась ногтями в ладони, и боль немного отрезвила.

Костя сидел спокойно и черкал на полях тетради каких-то чёртиков с рогами.

***

Оставшиеся два урока сокращённого субботнего дня прошли спокойно. Лапина больше не лезла, компания её сидела тихо, за спиной Кости было куда спокойнее, и Лера даже смогла немного поучиться. Костя всё так же сидел в своих мыслях, чертил что-то, а на последнем уроке и вовсе слушал плеер.

Когда прозвенел последний звонок, они неспешно собрались и пошли к гардеробу. Костя забрал свою куртку — длинное чёрное пальто, похожее на военную шинель, — и они вышли на крыльцо.

— Ты чего не учишься-то? — тихонько спросила его Лера.

— Ха, — широко улыбнулся Костя. — А ты чего думаешь из меня юрист или врач выйдет? Не выйдет, я давно знаю. Как-нибудь доучусь, и найду себе дело.

— Какое?

— Если б знал, уже б не ходил в школу… А, малая, чуть не забыл! — Костя вдруг сдвинул рюкзак с плеча, залез в него и вытащил кассету и сложенный в несколько раз лист бумаги. — Держи. Подгон тебе.

Лера взяла подарки, удивлённо рассматривая. Кассета с яркой наклейкой — «Кино», Лист оказался плакатом — чёрно-белым, с размытыми лицами и какими-то странными символами на английском, настолько зарисованными, что их было уже не узнать.

— Что это? — спросила она, не зная, смеяться или серьёзно благодарить.

— Чтоб деревней не называли. Приобщайся к культуре, ты ж в столице теперь. Во, «Кино», ваще заслушаешься. Ну и плакат тебе, а то комната у тебя, небось, пустая и стрёмная.

Лера смутилась.

— У меня и плеера-то нет…

— Нет кассетника? — Костя удивлённо поднял бровь. — Как ты живёшь вообще без музыки? Ну ладно, порешаем. Будешь должна, но мы придумаем, как тебе отработать.

Он неловко улыбнулся, будто сказал глупую шутку, Лера неуверенно улыбнулась в ответ. На секунду показалось, что между ними пробежало что-то тёплое, почти дружеское.

— До дома проводить? — спросил Костя.

— Не хочу домой, — вздохнула Лера, и улыбка сползла с её лица.

— Ну… тогда давай до рынка прошвырнёмся, перекусим чего-нибудь. Я угощаю, — добавил он, увидев её сомнения. — Бабки есть. Хычин знаешь, что такое?

— Не знаю.

— Ну вот и узнаешь. Пойдём, тут неблизко, как раз нагуляешься.

***

Они вышли к дороге, остановкам, каким-то магазинам и вполне себе симпатичному проспекту. Костя шагал быстро, широко, и Лере приходилось почти бежать, чтобы не отставать. Но это было даже хорошо — движение согревало, отвлекало от мыслей.

Рынок оказался огромным — ряды палаток, лотков, прилавков, наваленных друг на друга. Торговцы кричали, зазывали, торговались до победного. Пахло жареным мясом, луком, специями, бензином и дешёвой парфюмерией. Лера никогда не видела такого скопления людей и товаров. Ей стало даже немного дурно.

Костя уверенно провёл её между рядами к небольшой палатке, до ларька-закусочной, постучал в окошко, сделал заказ, дождался готовности и отвёл её к круглому столику на улице под большим зонтом.

Хычин оказался большой, румяной лепёшкой, разрезанной на четыре треугольника. Внутри — сочное мясо, лук, зелень, и всё это пропитано маслом и соком. Лера откусила и чуть не застонала от удовольствия. Горячее, сытное, вкусное. Она ела быстро, почти жадно, обжигаясь, и Костя смотрел на неё с лёгкой усмешкой.

— Ну чё, деревня, как тебе заморское лакомство?

— Офигеть как вкусно, — пробормотала Лера с набитым ртом и тут же смутилась. — Спасибо.

— Да не за что.

Они ели молча, пили чай из пластиковых стаканчиков, и Лера впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на покой. Просто сидеть, есть, не думать о Лапиной, о маме, об Эдике, и мертвецах в квартирах. Просто быть. Вот бы Москва всегда была такой.

— Лер, мне тут заглянуть надо по делам, — сказал Костя, доедая последний кусок. — Ты тут потрись, посмотри чё-нить, а я вернусь минут через пятнадцать, договор?

— Хорошо, — кивнула Лера.

Костя ушёл, быстро растворившись в толпе. Лера выкинула стаканчики и салфетки в мусорку, прошлась по рядам, разглядывая одежду, обувь, косметику — всё то, чего у неё не было и, наверное, не будет. Цены были какие-то безумные, она таких денег в жизни-то и не видела. Пара джинсов стоила как бабкина пенсия за полгода.

Она засмотрелась на яркий свитер в витрине и вдруг почувствовала, как кто-то схватил её за руку — цепко, костляво, неожиданно. Лера дёрнулась, обернулась и увидела старуху, морщинистую, с цветастым платком, золотыми зубами. Цыганка. Рядом стояли ещё две — помоложе, но такие же неприятные, с чёрными глазами-бусинками.

— Дай погадаю, красавица! — голос цыганки был скрипучим, но вкрадчивым. — Большая любовь тебя ждёт! Дай ручку, всё расскажу!

Лера попыталась выдернуть руку, но не смогла. Пальцы цыганки схватили её как клещи. Она вдруг почувствовала странную слабость, будто всё тело налилось свинцом. Глаза цыганки — чёрные, бездонные, как колодцы, — затягивали, не давали отвести взгляд. Лера смотрела в них и не могла пошевелиться.

Улыбка на лице цыганки вдруг исчезла. Глаза её ещё больше впали в глазницы, стали мёртвыми, как у покойницы. И совсем другим голосом — хриплым, низким, почти мужским — она прошипела:

— Не-ет… не будет у тебя любви. Только страх... Колесо крутиться. Мамка твоя приворожила… вот он и сгинул. В канаве лёг и умер, снег уже лежал и его присыпал. Найдут скоро, не в своей могиле зароют. Пошла расплата. Всё теперь сгинете. Её бутылка заберёт, а тебя — самозванец. Чёрный человек. Чёрный, как копоть... В колокол звонит! По тебе звонит! Идёт за тобой! Идёт, видит тебя, уже скоро…