Она сняла трубку, поднесла к уху.

— Да? Алло? Кто это?

Тишина.

Густая, вязкая, наполненная далёким электрическим гулом и потрескиванием. Она уже хотела повесить трубку, но вдруг ей показалось, что там, на другом конце, кто-то дышит. Неглубоко, часто, с присвистом, странно дышит, нездорово.

— Алло! — повторила она громче, и голос её дрогнул.

Короткие гудки.

Она осторожно положила трубку на рычаг и отступила на шаг.

Сердце ещё билось от испуга и экстренного подъёма, и ему никак не удавалось успокоиться. Странный это город. «Москва никогда не спит». Зачем кому-то звонить ночью? Что-то плохое случилось? Наверное, ошиблись номером и поняли это. Но почему тогда молчали? Почему не извинились?

Грубо как-то.

Лера вздохнула, развернулась и собралась идти обратно в свою комнату.

И замерла.

В проходе, перегородив путь, стояла тёмная фигура. Высокая, сутулая, в белой майке, обтягивающей рыхлое тело, и в широких семейных трусах, из которых торчали бледные волосатые ноги. Эдик. Он стоял неподвижно, подперев плечом дверной косяк и смотрел на неё иначе, чем раньше. Уже не как на пустое место. Взгляд был цепким, липким, оценивающим. Лера почувствовала, как по спине пробежал холодок, а руки сами собой потянулись к вороту ночнушки, чтобы прикрыться получше. Тонкая ткань, застиранная и почти прозрачная, вдруг показалась ей невесомой, несуществующей.

Он ничего не сказал. Просто поглазел ещё немного, а потом развернулся и ушёл обратно в, в темноту зала, откуда доносилось ровное, сонное дыхании матери. Лера стояла, вжавшись в стену, пока его шаги не стихли, а потом бросилась в свою комнату и плотно закрыла дверь. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей квартире.

***

Она проснулась где-то под утро, когда по дому пошёл первый шум.

Снова разбитая и усталая.

В квартире было душно, будто в парилке, воздух стоял плотный и влажный. В горле пересохло так, что язык прилипал к нёбу, хотелось пить. Пахло странно. Морской тиной почему-то.

Лежать было как-то совсем неловко. Мягко. Слишком мягко. Она вдруг поняла, что проваливается — медленно, неотвратимо, словно матрас под ней превратился в болотную трясину. Лера попыталась сесть, и у неё даже получилось — она оторвала спину от мокрой простыни, выпрямилась, упёрлась руками в кровать, чтобы приподняться и встать.

Ладоням было неприятно. Она словно опустила руки в обмелевшую речку и трогала затянутые тиной склизкие камни. Она опустила взгляд и увидела, как сквозь простыню проступает вода. Чёрная, мутная, маслянистая, с радужными разводами на поверхности. В ней плавали слипшиеся волосы, и что-то ещё, мерзкое, волокнистое, как разложившиеся водоросли или клочья истлевшей ткани. Вода была ледяной, обжигала кожу, и Лера чувствовала, как простыня и одеяло медленно, неотвратимо уходят вниз, утягивая её за собой.

Она попыталась хвататься за края кровати, но пальцы соскальзывали. Она забарахталась, забила руками, и ушла под воду. Закашлялась, захлебнулась, попыталась закричать, но из горла вырвался только глухой, булькающий звук.

***

— Лера! Ле-ера! Да проснись ты, Боже! Проснись!

Звонкие шлепки, которые она услышала словно с глубины, из-под толщи воды, оказались пощёчинами. Мама щедро осыпала ими её лицо, и от каждого удара голова Леры дёргалась, а сознание по капле возвращалось в реальность. Она открыла глаза и не сразу поняла, кто перед ней. Лицо мамы было искажено тревогой и раздражением, волосы растрёпаны, халат наспех накинут.

— Ну ты, конечно… — пробормотала мама, отстраняясь. Она окинула взглядом кровать, и лицо её вытянулось. — Обоссалась, что ли? Вот это новости! Ну ты чего, ё-маё? Кошмар приснился?

Лера села, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле. Сон всё ещё держал её, не отпускал, и от того, что она вынырнула в реальность, легче не стало. Она опустила взгляд на кровать. Простыня была мокрой насквозь.

— Никогда такого не было, — растерянно добавила мама, и в её голосе проскользнуло что-то похожее на испуг. — Ты... себя чувствуешь? Температуры нет?

Лера спрятала глаза, покачала головой, не в силах выдавить ни слова. Ей было страшно, но как-то по-другому — не так, как во сне. И очень стыдно. Она вскочила с кровати, и мокрая ночнушка прилипла к телу, обрисовывая острые коленки и выпирающие ключицы. Лера застыла, не зная, что делать — бежать в ванную? Переодеваться? Объяснять?

— Ладно, постираем… — нахмурилась мама, уже отворачиваясь. — Собирайся, в школу опоздаешь. Ну, дурдом. Стыдоба. Взрослая девка, же…

В проходе встал Эдик, подперев стену, и просто смотрел на то, что происходит с каменным лицом. Мама нахмурилась, начала стягивать простыню и доставать одеяло из пододеяльника, приговаривая что-то себе под нос. Лере отчаянно хотелось сказать, что ничего такого не случилось, что это просто… просто… Она сама не знала, что случилось и как такое вообще возможно. Может, она так вспотела из-за духоты и кошмара? Может, просто понюхать — и сразу станет понятно, что это не то, о чём подумала мама. Но вместо этого Лера просто стояла, как истукан, не в силах заставить себя говорить или делать что-то. Слова застряли в горле, превратились в плотный, болезненный стыдливый ком.

Мама вышла, не глядя на неё, унося мокрое бельё, Эдик пошёл спать дальше. Лера осталась одна, пытаясь прийти в себя и понять, что вообще происходит. Машинально она стала раздеваться, сбросила одежду у двери и начала искать в шкафу смену. В голове не укладывалось. Мама на неё так посмотрела…

Следы вчерашней драки. Каким-то чудом мама не заметила, но если заметит — будет ещё скандал, будет «я же тебе говорила», будет визит в школу, вытащат эту Лапину, и будет уже не просто «Мышь», а «Мышь-Полёвка». Как только об этом узнают, проблемы у неё будут не только с Лапиной. Уже со всей школой.

Лера метнулась к столу, куда после переезда перекочевали косметички и швейные принадлежности. Отчаянно зарылась в ящик, отбрасывая в стороны катушки ниток, пуговицы, сломанные заколки. Нашла тональный крем, вытащила с облегчением. Она пользовалась им последний раз года два или три назад, лет в тринадцать лет, когда лицо вдруг засыпало прыщами.

Достала из сумочки крохотное зеркальце и принялась за работу. Крем был старый, загустевший, ложился неровно, пятнами. Синяк под глазом он скрыл — не полностью, но достаточно, чтобы при беглом взгляде не бросалось в глаза. Ссадины на скуле и шее она тоже замазала, растерев крем пальцами до ощущения маски на лице. Расчесала волосы, распустила их — всё-таки так меньше видно выстриженный клок. Натянула джинсы и свитер с высоким воротом — чтобы скрыть порез на запястье и царапины на руках, и заодно выполнить желание матери: держаться тише и незаметнее.

В зеркале на неё снова смотрела чужая девочка — бледная, с неестественно ровным тоном лица, с лихорадочным блеском в глазах.

***

Завтракали вместе с Эдиком, будто бы ничего и не было.

Он сидел за кухонным столом в той же белой майке, но уже в брюках и носках, и пил чай, шумно прихлёбывая. Когда Лера вошла, он снова уставился — пристально, не мигая, будто она была ему что-то должна, и он ждал, когда она начнёт отдавать долг. Его глаза, тёмные, маслянистые, скользнули по её лицу, задержались на шее, спустились ниже, и Лера физически ощутила этот взгляд, как прикосновение. Ей захотелось прикрыться руками, но она заставила себя сесть за стол и уставиться в тарелку.

Мама успела приготовить завтрак — тосты из белого хлеба, поджаренные на сковороде до хруста, и яичницу с луком и даже колбасой. Запах был густой, домашний, уютный, и он легко переборол неприязнь к Эдику, заставив желудок её желудок скулить. Лера ела быстро, не поднимая глаз, откусывая маленькие кусочки и стараясь не думать об Эдике, и не мешать никому.