Вдруг он отступил, чиркнул в темноте зажигалкой, и странно мотнул ей головой. Она оглянулась и увидела позади себя лежащий у стенки лифта его рюкзак.

— Да, садись, ты, не стесняйся, — с улыбкой произнёс он, а сам прислонился к соседней стене и съёхал вниз, оказавшись на корточках.

Лера неуверенно приняла приглашение. Костя достал сигарету, прикурил её, погасил пламя зажигалки. В темноте было слышно только их дыхание и шипение сигареты, когда он затягивался. Где-то несколькими этажами ниже кто-то бил по кнопке вызова и грозно матерился, вызвав у Кости тихий смешок.

— Вот такое местечко есть, — сказал он в темноте, и Лера услышала в его голосе улыбку. — На чердаке, сука, щас холодно, и птицы там всё засрали. А тут хоть моют иногда.

— А люди не злятся, что лифт не работает? А если поймают? — спросила Лера, всё ещё слыша ругательства.

— Подвигаются, — хмыкнул Костя. — Будут зато ценить, что имеют. Да и мы недолго посидим, чего тут делать? Просто перекантоваться. Курить будешь? Я тебе оставлю.

— Не, спасибо, дома спалят.

— У меня тож мамка строгая, но курить меня уже поздно останавливать, запариться. Музыку-то какую слушаешь?

Вопрос застал её врасплох. Она задумалась.

— Да… не знаю. Чего есть, то и слушаю. По телевизору чего покажут, по радио.

— Эх ты, деревня! — Костя вдруг потянулся вперёд и легонько, но ощутимо врезал ей по плечу кулаком. Удар обжёг кожу даже через куртку. — Вы ж в своей Тьмутаракани ни рока, ни металла, наверное, не слышали, сельпо одно! Ха! Ничо-ничо, подруга, я тебе притараню пару кассет, просветишься хоть! Ты бы ваще в гости ко мне зашла при случае, когда мамки не будет, посидим, потусим, просвещу тебя, выпьешь, может, чего. Ты же пьёшь? Или совсем монашка? Коньяк, виски, кола? А?

— Коньяк пробовала один раз, на Новый год, — вспомнила Лера. — Папа налил чуть-чуть. Всё равно, что водка. Пью я, не монашка.

— Эх, вы бы, девчонки ещё чего-т понимали в жизни…— голос Кости вдруг оборвался, и в лифте стало как-то мрачновато. Он вздохнул и уже совсем другим голосом сказал: — А у меня бати нету, Помер. Давно уже.

— С-соболезную, — прошептала Лера.

Они помолчали. В тишине лифта было слышно, как где-то далеко внизу снова заругался мужик, а потом хлопнула дверь подъезда.

***

С Костей время пролетело незаметно.

Сначала просто бродили по району, потом Костя купил в ларьке бутылку «Пепси» и пакетик солёных орешков, и они сидели на детской площадке, на скрипучих качелях, мерзли и болтали. Вернее, говорил в основном Костя — о музыке, о фильмах, о местах в Москве, о книгах, которые Лера никогда не читала. Она слушала, кивала, иногда вставляла робкие фразы, и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Он был грубым, резким, мог врезать по плечу или обозвать «деревней», но в его грубости не было злобы. Кажется, она ему была интересна и приятно, и это был первый человек в этой Москве, с которым хотя бы немного заладилось.

Потом они ещё прошлись, и он проводил её до дома.

Уже стемнело, зажглись редкие фонари, и их жёлтый свет разливался по снегу рваными лужами. Они остановились у поворота к её подъезду, он потянулся к ней, но вместо объятий вдруг не сильно толкнул её плечом, хохотнул и побрёл прочь, сунув руки в карманы пальто и втянув голову в плечи. Лера смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в сумерках.

Она постояла ещё немного, развернулась, собираясь идти домой, но вдруг замерла.

На балконе их квартиры, на третьем этаже, стоял Эдик, облокотившись на перила, и смотрел вниз, прямо на неё. В зубах у него тлела сигарета, и в темноте её огонёк казался зловещим, как глаз хищника. На его лице играла лёгкая, неприятная улыбка — он её заметил.

Идти домой сразу перехотелось.

Мусорные баки так и стояли на улице, перегораживая половину прохода, и Лера представила, как они с мамой выкидывают этого Эдика прямо туда, и как мусоровоз забирает его и увозит.

Дверь мусорокамеры была открыта, там горел свет, и Лера увидела очертания лестницы, ведущей вниз. Ей даже стало любопытно, что такого в этом подвале огромного дома, явно не похоже на деревенский подпол.

Эдик докупил, швырнул бычок вниз. Лера ещё постояла в нерешительности, потом развернулась и пошла к скамейкам у соседнего подъезда. На одной из них, сгорбившись, болезненно сгорбившись сидёл одинокий мужчина.

Сначала она приняла его за старика, но подойдя ближе, узнала в нём дядю Миша, которого не так давно сбила. Сбавила шаг, подумала развернуться и уйти, чтоб снова не раскраснеться от стыда, но отступать было поздно, он её заметил и, кажется, даже узнал.

— Здравствуйте, — неловко пропищала Лера.

Он просто кивнул ей, вымученно и выстрадано, и ей вдруг стало жалко его. Она села на соседней скамейке, стараясь не смотреть на него, но украдкой разглядывала.

— А вы на войне были? — не удержалась и спросила Лера, кивнув на его ногу.

— Угу, — выдавил он из себя. — А ты чего тут? Поздно уже. Мамка, небось, волнуется.

— Да там хахаль её, — буркнула Лера, снова отводя взгляд. — Не хочу идти.

— Понятно, — тяжёло протянул дядя Миша. — А тебя как зовут-то?

— Лера. Я тут недавно, только переехали.

— А, видал тебя, да. Меня Мишей зовут, — ответил он без всякого энтузиазма, словно хотел, чтобы она отвязалась.

— Пойду я, наверное, — вздохнула Лера, поднимаясь. — А то, и правда, поздно.

Он кивнул, и снова уставился вдаль.

Она пошла к подъёзду, поднялась на свой этаж, отперла дверь. Быстро стащила сапоги, бросила куртку на вешалку, прошмыгнула мимо кухни, откуда доносились голоса, и юркнула в свою комнату, закрыв за собой дверь. Прислонилась к ней спиной, выдохнула, села на кровать, начала раздеваться.

Без стука вошла мама. Скрестила руки на груди, прислонилась к косяку и уставилась на Леру укоризненно.

— Ну и где шлялась?

— Гуляла после школы, — буркнула Лера. — С одноклассником.

— И чё за тип? — мама прищурилась, и в её глазах мелькнул нехороший огонёк.

— Да нормальный…— Лера вздохнула и решилась. — Мам, а Эдик этот чего вернулся?

— Помирились, — мама пожала плечами, будто это было само собой разумеющимся. — Он мужчина горячий, терпеть не станет. Притереться просто надо.

— Мне он не нравится, — выдавила из себя Лера и заслужила мамину улыбку — ехидную, понимающую, но какую-то горькую.

— Ха! «Нравится — не нравится», — передразнила она. — «Терпи, моя красавица.» Батька твой, знаешь, тоже не ангел был. Как ты родилась, пил он так, что ой-ёй. И дрались мы с ним, и выгоняла я его... Да чего я тебе рассказываю, так все живут. Там, знаешь, кто вот эти вот приличные типа, все такие ухоженные, у них за закрытыми дверями такое творится — сама не знаешь чего. В общем, не твоё это дело, Лерка. Вырастешь — поймёшь. Главное, чтоб мужик в доме был. Остальное приложится. Уроки делай и спать. И Эдика ты зря хаешь, он тебе мороженное купил, о тебе подумал. А ты…

Глава 5

Посреди ночи в глубине квартиры зазвонил телефон.

Звук был резкий, непривычный, надрывался в темноте.

Лера проснулась не сразу. Сначала звонок вплёлся в сон — стал частью полукошмара про школу, где она сидит на первой парте и ждёт звонка, чтобы скорее пойти домой. Звук вывел её из сна, она вынырнула на поверхность, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Никто не брал трубку.

Мелодия то нарастала, то смолкала на пару секунд, а потом снова взрывалась, и в этой настойчивости было что-то беспокойное, нервное, почти истерическое. Словно тот, кто звонил, точно знал, что дома есть люди, и не собирался отступать, пока не добьётся ответа. Лера лежала, затаив дыхание, и слушала, как звонок бьётся о стены квартиры. Мама не вставала. Из зала не доносилось ни звука — ни шагов, ни сонного бормотания.

Не дождавшись реакции, Лера спустила ноги на холодный пол, вышла в коридор. В темноте она двигалась на ощупь, касаясь пальцами шершавых обоев, пока не добралась до тумбочки. Телефон звонил уже тише, словно выдыхался, но всё ещё дрожал от напряжения.