Может быть, найдётся серьёзный биограф для Богомолова, который будет опираться не на комментарии о Богомолове, а на архивные документы, и восстановит, по косвенным свидетельствам, что там было на самом деле. Интересно, хотя на моё отношение к роману это не повлияет.

Вот что повлияло бы на моё отношение к роману - это если бы его издали с серьёзными комменатриями, как когда-то выходили книги в серии «литпамятников». Я в детстве читал несколько книжек из этой серии, и впечатляло.

По поводу «Момента истины» хотя бы знать - все эти разведшколы и т.п., все эти пойманные и разоблаченные шпионы - они существовали на самом деле? Правда ли, что немцы забрасывали на нашу территорию сотни разведгрупп? Немецкие-то архивы открыты полностью, у каждого действия есть исходный след.

Понятно, что не может быть весь шпионаж выдумкой. Отдельные переходы границ -например, представителей антикоммунистской эмиграции, с последующим задержанием, хорошо задокументированы. Но это мелкие отдельные случаи, а не мегаспрут, как описано у Богомолова.

С другой - что именно понятно? В 1930е десятки тысяч людей были осуждены за саботаж - на самом деле нет ни одного (ни одного!) подтвержденного случая саботажа. Все эти обвинения были вымышлены, а доказательства сфальсифицированы. В 1930-50е десятки тысяч людей были осуждены за шпионаж в пользу Германии, Англии, Японии и других стран. Сейчас мы знаем, что подавляющее большинство этих обвинений было вымышлено, а доказательства сфальсифицированы. Никаких десятков тысяч шпионов никогда не было. А откуда мы знаем, что были хоть какие-то? Что хотя бы сотни? Предположение, что среди осужденных за шпионаж в пользу Японии не было никаких японских шпионов, кажется диким, не спорю, но среди осужденных за саботаж никаких саботажников не было.

Моё общее ощущение от «Момента истины» - что он имеет такое же отношение к реальности работы контрразведки, как приключения Джеймас Бонда - к реальной работе разведчиков. То есть некая связь, конечно, есть, но это - целиком художественная конструкция.

И как тогда не поражаться литературному гению Богомолова, который в своё художество заставляет верить?

Вперёд, в полуфинал, к реальной борьбе за титул лучшего русского романа ХХ века идёт «Архипелаг ГУЛаг». Солженицын, между прочим, тоже занимает место в ряду писателей, которые сделали свою жизнь частью общего литературного проекта. Но у него самое интересное было не в прошлом, а в том, что он начал делать, став знаменитым.

1/4 финала, матч №3: «Петр Первый» - «Чевенгур»

Что такого в «Петре Первом», что он попал в Уа финала?

Писать гладко и затейливо умели и умеют многие русские писатели. Исторические персонажи «Петра Первого» не выходят за пределы страниц школьного учебника. У Дюма короли - живые люди, со сложным собственным путем. Не только Генрих IV, персонаж интересный и в учебниках истории, но и Людових XIII, в учебниках скучный, любят и страдают, умнеют и разочаровываются по ходу романов. Гор Видал делает своих президентов, как частных лиц, противоположностями «мифологических» и от этого они живые. Что у Мережковского, что у Алданова, что у Акунина исторические фигуры живут, помимо исторически достоверных эпизодов, своей собственной жизнью. У Толстого этого практически нет.

Вместо д’Артаньяна и его друзей - тех выдуманных персонажей, на ком держится рассказ об исторических фигурах - семья беднейших крестьян Бровкиных, девочка Саня и четыре брата. Убей Бог, не помню, что же происходит с четвертым-то братом - один становится офицером, другой художник, третий идёт по линии мининдел, а четвертый что? Их судьбы интересны, хотя и чудовищно линейны - каждый, своим темпом, идёт всё время вверх. (Сравнить, например, с «Играми престолов» - там персонажи часто вводятся на пике их силы и славы, после чего рассказывается история их карьерного падения, моральной деградации и смерти.)

Даже возникает парадокс. Толстой посвящает царевнам-сестрам Петра много страниц, но выходят они ходульно. У царевны Софьи, первой русской правительницы женского пола, есть внутренние монологи, но они какие-то невпечатляющие. Насмерть запуганная Наталья Кирилловна и чудовищно глупая Евдокия и то более живые. А вот молчаливые персонажи - та же Саня Б., Анна Монс и потом Екатерина - они как раз двигают историю на страницах романа. - Что у вас в инсте? - говорит боярыня Волкова своим более родовитым подружкам, которые тупо возятся с пыльными фотоальбоми - и в этот момент происходит то, о чём мечтает Петр - Россия сдвигается на миллиметр в сторону Европы и прогресса.

Толстовский Петр понимает, что движет историей. Стыдливый автор даже позволяет Петру поцеловать боярыню в щеки. (Хотя послушать соответствующую главу «Романовых», документальную историю Себага Монтефиоре - мало кто из женщин, которые нравились Петру, не был его любовницей.)

Когда я читал «Петра Первого» в детстве, я, похоже, пропускал главы, где долго и мучительно идёт охота на старообрядцев в каких-то северных деревнях. (К слову, эти северные скиты каким-то образом перекочевали в нуарные современные детективы Макса, который «Петра» не читал.) Точно так же как в «Трех мушкетерах» я пропускал главы про роман д’Артаньяна и миледи. Я читал всё, но эти главы не откладывались. Так вот, при перечитывании в двадцать лет пропущенные главы «Трёх мушкетеров» оказались самыми интересными - во всяком случае, самыми важными. А пропущенные главы «Петра» так и остались занудной скукотищей. И в сорок лет тоже.

Дальше, в полуфинал, идёт «Чевенгур», потому что мой турнир на лучший русский роман ХХ века - это серьёзное дело, а не хихоньки-хаханьки. Но «Петр Первый» всё равно - чудо, я его и сейчас рекомендую. Хорошо, что он дошёл до У финала - пусть это удача, но это и заслуженно.

1/4 финала, матч №4: «Ожог» - «Лолита»

Пока Василий Аксенов вписывался в рамки цензуры, это серьёзно сказывалось и на его темах, и на его стиле. «Ожог» заведомо никуда не вписывался и можно было экспериментировать.

Даже жалко, что из этого ничего не вышло. В большой русской литературе магический реализм прочно зарезервирован для серьёзного, в похоронных тонах, изложения предмета. Смеяться разрешено только над трагической иронией или высокоинтеллектуальным сарказмом. «Палисандрия», «Кысь», «День опричника», «Квест», «Священная книга оборотня», «Пост» - каждый по своему обсмеивает авторитарную власть на российской почве. Но это всегда обсмеивание сквозь слёзы, через признание собственного бессилия. Боевой, веселый, доминантый стиль, предложенный Аксёновым, никому не пригодился.

Аксенову, наверное, помогало писать «Ожог» то, что к моменту завершения книги описываемая ею эпоха уже определенно закончилась. Не было уже этой всей мелкотравчатой боевитости и бессильной, веселой фронды. По существу это была стотысячная инкарнация «России, которую мы потеряли». Шолохов потерял одну Россию, Аксенов - совсем другую.

Там всё, конечно, устарело. Как сейчас приходится останавливать мультфильм, чтобы указать ребёнку на расистский стереотип, который можно было использовать сто лет назад, а сейчас нельзя, так и «Ожог» надо читать теперь с ментальными пометками-комментариями. Но того стоит.

Победа «Лолиты» в Уа достигнута с помощью дисциплины. Против экспериментальности «Ожога» - вечность темы. Против джаза, виски и секса - вечность темы. Против мультивселенной (главный герой «Ожог» - это пять аватаров одного человека) - вечность темы. Набоков поставил тему как автобус, если кому знакома современная футбольная терминология. И прошёл дальше.

Полуфинал №1: «Лолита» - «Чевенгур»

Главная российская литературная мода - это мода на хейт против знаменитостей. Обесценить выдающегося автора - это престижно. Это признак интеллигентности, независимости, начитанности и умения судить непредвзято.