«Мастер и Маргарита» - роман чудовищно прямолинейный. Предательство - это плохо. Трусость - это плохо. Написать гнусность в газете - это плохо. Воровать - плохо. Быть плохим артистом - ну вы поняли. С другой стороны, любовь - это хорошо. Честность - это хорошо.
«Лолита» - роман с целым калейдоскопом обманов и ловушек. Нам прямо сказано, что главный герой - опасный преступник, но он обаятельный и симпатичный. Он насилует двенадцатилетнего ребёнка, но описано это так мило, что это как будто бы любовь. Что герой как будто бы не маньяк. Хотя книга про то, что он маньяк.
Впрочем, разбирая одну ловушку «Лолиты», попадаешь в другую. Если бы роман расшифровывался как «роман-предостережение», он переставал быть великим. Если бы смысл вот так выкладывался в явном виде - надо следить за тем, чтобы педофилы не приставали к детям, то его бы перестали читать. Его потому и читают, что вдруг закрадывается мысль - Что если это серьезно? Что Гумберт тоже имеет право на свое счастье? Роман говорит «нет», на такое - не имет. Но вдруг? Перечитывать «Лолиту» - как заглядывать в пропасть, представляя какой маленький шаг отделяет тебя, такого живого и свежего, от груды мяса и костей на дне.
Булгаков, говорят, когда писал свою «Маргариту», читал про двух исторических Маргарит, Маргариту Наваррскую и Маргариту Наваррскую, бабушку Генриха IV и его первую жену. В булгаковской Маргарите ничего не осталось ни от той, ни от другой. Авторка «Гептамерона» была одной из лучших писательниц той эпохи, когда все, кажется, писали. Булгаковская Маргарита, судя по сцене с молотком, в литературе не разбирается. Она молотит в правильном направлении, но не по литературным соображениям. А от королевы Марго? Прагматический активизм булгаковской Маргариты прямо противопоставлен взбалмошной пассивности Марго. Одна всегда знает, чего ей надо, другую несёт по течению.
«Мастера и Маргариту» проходят в школе. Роман актуален, как «Отцы и дети». То ли также актуален, то ли точно так же неактуален. Правда ли, что москвичи по-прежнему испорчены квартирным вопросом? А версия о том, о чём говорили Христос и Пилат, так и осталась версией.
«Лолита» по-прежнему бесит и, значит, по-прежнему актуальна, без вопросов. В обоих романах ушла эпоха, но проблемы, затронутые в «Лолите», есть в любую эпоху.
«Лолита», по сумме всех соображений.
ДЕНЬ 3: «Московская сага» - «Петр Первый»
В третий день задача остаётся той же самой - выбрать лучший роман ХХ века. Турнир организован как Лига чемпионов. 16 романов, вышедших в 1/8 финала после групповых турниров.
В первый день «Тихий Дон» победил, относительно легко, «Доктора Живаго», во второй «Мастер и Маргарита» в борьбе уступили «Лолите». Встреча #3: «Московская сага» - «Петр Первый».
Странная пара. Может показаться, что слабее предыдущих. И, уж конечно, слабее следующих. Темная лошадка против темной лошадки.
Выход толстовского «Петра Первого» из группового турнира стал настоящей сенсацией. «Мы» Замятина во всех отношениях важнее, умнее, тоньше. Оруэллу-то легко было писать “1984”. Он просто описал СССР, срисовав Большого брата со Сталина, портреты палачей из спецслужб с лиц своих знакомых по Испании нквдшников, методы работы с газетными архивами - с советских методов работы с газетными архивами, свой новояз - с советского новояза и т.п. Оставалось поменять Бронштейна на Гольдштейна с сохранением козлиной бородки и пенсне. Делов-то. А Замятин это всё понял до, а не после. Потому и великая книга, и один из тех русских романов, который повлиял на мировую литературу. Ему бы героев поживей.
Помимо романа Замятина, соперником «Петра» в групповом турнире был шедевр документальной прозы «У войны не женское лицо» Светланы Алексиевич. Может быть, самая важная русская книга о войне. Той-то прививки хватило на пару десятилетий.
В русской литературной традиции прочно заложена традиция снисходительно относиться к Нобелевскому лауреатству, приписывая его каким-то политическим трендам. Нелишне напомнить, что книга Алексиевич не пользовалась поддержкой советского официоза, а разошлась миллионами экземпляров. Она также не бросала никакого прямого вызова, так что дело и тогда было не в политике, а в том, что это великая литература. Это не Нобелевская премия сделала Алексиевич великой русской писательницей. Это Нобелевский комитет правильно разобрался кто есть кто. Не в первый раз, к слову.
Так что выход «Петра Первого» из группы, в которой соперниками были «Мы» и «У войны не женское лицо» - это настоящее чудо. Кто бы мог подумать, глядя на расклад.
У «Московской саги» дорога в 1/8 финала была попроще. В групповом турнире ей встретились беляевская «Человек-амфибия» и войновичский «Чонкин».
Политическая корректность раз за разом осложняет жизнь организаторам. В данном случае забота о разнообразии заставила включить в групповой турнир что-то из жанра фантастики. Та же забота о разнообразии привела к выбору «Человека-амфибии», а не «Гиперболоида инженера Гарина», который, как социально-общественный роман, поинтереснее. Ну, слава Богу, не «Час быка».
«Иван Чонкин», как брызги шампанского. Радовали гостей вчера, а сегодня уборщице приходится старательно оттирать их от стола. Безусловно смешно для каждого, погруженного в контекста совка. Этот его секретарь парткома, садящийся скромно, «в уголочку»... Но для тех, кто не погружен в контекст, сейчас уже будет тяжело.
Аксеновская «Московская сага» - это «Война и мир» ХХ века. Только интереснее написанная, только сделанная более мастерски, только более смешная, более трагическая, более - что? - умная, чем у Толстого. Только опоздавшая. Опубликованная в 1992-ом, а не в 1989-ом. Опоздавшая на эпоху.
«Московская сага» - это то, что я рекомендую старшеклассницам и старшеклассникам, когда меня спрашивают про художественное произведение про сталинское время. В отличие от множества романов, повестей и рассказов, роман Аксенова не требует контекста. Он сам по себе интересен. Со всеми аксеновскими заморочками, и минусами, и недостатками, там живут люди. Фрунзе-сталины-берии умирают, один за другим, а люди живут себе и живут. Красивые, умные, сильные.
Конечно, не без минусов. Аксенов, как известно, не может описать женского персонажа, даже когда её любит. Самая любимая, самая красивая женщина у него остаётся предметом. Куда поставить (положить), чем порадовать. А вот Алексей Толстой классно описывает женщин, что центровых героинь типа Александры Волковой, в девичестве Бровкиной, что периферийных типа царевны Софьи или царевны Натальи. Даже Анна Монс, периферийная, жадная и тупая, из патриотических соображений, - и то живой человек. Тупой и жадный, но живой. Правильно Бунин, самый тонкий автор русской любовной прозы и, одновременно, самый критический комментатор современной литературы, удивлялся качеству толстовского письма.
Как исторический роман «Петр Первый» - это русский Дюма. Как приключенческий роман, в другой лиге, намного хуже. Толстой слишком любит своих героев, даже отрицательных. Не может он создать им таких приключений, чтобы было за них страшно. Ну так жанр приключенческого романа на русском труден. Никому не даётся. Был ли кто в промежутке между Лермонтовым и Акуниным? Не уверен. Может, среди детских книжек что-то мелькало. Кино хорошее было, но литературная основа была неизменно второсортной. Надо надеяться, что за Акуниным не начнётся новый перерыв длиной в 150 лет.
Как гениально писали когда-то Вайль и Генис в своей методичке для вечерних курсов рабочей молодежи - «Без Карамзина в литературе появляется Пикуль.» Сейчас, почти полвека спустя, уже не понять, почему они пишут слово «пикуль» с большой буквы, но в целом мысль хорошая. Так и было до Толстого. А у Толстого - как-то по чуть-чуть, словом и делом, пером и шпагой, добираются всё-таки до Парижа. Это и делает его роман фаворитом, за неимением лучшего слова.
Вот самая первая сцена там была, на первой странице. Девочка слезала с печи, не помню уж там зачем. Это всё потом растаяло, рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре, но вот когда она слезала с печи, что-то же начиналось? Новый день? Восемнадцатый век? Девочка же не знала, что слезает с печки, чтобы встретиться с Петром Первым. Танцевать в Парижем с Людовиком-Солнце.
