Оказавшись среди лабиринта глухих заборов, лязгающих механизмов и складов, я остановился. Искать «дом с зеленой крышей» в месте, где все давно покрыто толстым слоем копоти и зимнего налета — гиблое дело.

Из-за угла вырулил сгорбленный мужик в засаленном фартуке, катящий перед собой пустую деревянную бочку. Я шагнул ему наперерез, заступая дорогу.

— Отец, где старая мыловарня? — сунул я в его грязную ладонь гривенник. — При ней еще дом с зеленой крышей должен быть.

Работяга машинально спрятал монету, шмыгнул носом и махнул рукой в сторону узкого проезда между двумя закопченными корпусами.

— Туды чеши. За красным кирпичом пустырь, там и дом твой. Только крыша облезла давно.

Мы двинулись по указанному маршруту. Шум работающих паровых машин постепенно остался позади, уступая место глухой окраинной тишине.

Проезд вывел нас к обширному пустырю. Слева, привалившись к стене сгоревшего фабричного цеха, стояло длинное приземистое строение с широкими двустворчатыми дверьми. Снег на скатах действительно местами обвалился, обнажив выцветшую, шелушащуюся зеленую краску.

Я поднял руку, останавливая народ за массивной кирпичной кучей, скрывавшей нас от окон дома.

— Пришли. Дальше втроем.

Я повернулся к ребятам. Васян тяжело дышал после марш-броска, но глаза смотрели цепко.

— Вася, Шмыга, Спица. Ваша точка здесь. — Я указал на штабеля кирпича, образующие отличный бруствер. Высоко, надежно и весь двор как на ладони. — Занимаете позицию наверху.

Рыжий гигант кивнул, стягивая с плеча лямку волокуш.

— Держите нас в поле зрения каждую секунду. Если я снимаю кепку — это сигнал отхода, значит, сделка сорвалась, но мы расходимся мирно. Если свищу и падаю на снег или мы разбегаемся — Вася, Спица, лупите дуплетом по толпе.

— Понял, Сеня, — глухо отозвался Спица.

— Ну, пошли. Лица сделать каменные.

Мы втроем налегли на тяжи и втащили волокуши в глухой, заваленный строительным мусором и ржавым железом двор.

Впереди чернел тот самый приземистый дом, крыша которого когда-то была выкрашена в зеленый, а теперь щетинилась гнилой дранкой.

Нас уже ждали. На скрипучем крыльце курили двое амбалов. Лица протокольные, плечи необхватные, под сукном явно угадываются контуры тяжелого железа. Заметив нас, один сплюнул в грязный снег и недобро прищурился, перегораживая дорогу, а второй молча толкнул тяжелую входную дверь и скрылся в доме.

Мы остановились посреди двора. Кот нервно переступил с ноги на ногу. Упырь замер долговязым изваянием, намертво спрятав руки в карманы. Я же мысленно прикинул дистанцию до кирпичных штабелей за спиной, где сейчас насмерть вмерзали в свою позицию парни. Идеально. Весь двор как на ладони.

Скрипнули петли. На крыльцо неспешно вышел Спирос.

Грек накинул на плечи пальто с дорогим каракулевым воротником, в его пальцах привычно мелькали янтарные бусины. Щелк-щелк-щелк. За спиной маячил третий подручный — здоровенный, покрытый оспинами бык с косым шрамом через всю щеку.

В голове у меня наконец-то щелкнул последний пазл. Я посмотрел на расслабленного барыгу, вышедшего на морозный воздух как хозяин к крепостным, и мысленно усмехнулся над собственной наивностью. Этот старый интриган специально назначил встречу в этой химической клоаке на окраине. Он понимал, что просто так товар не провезти. Спирос просто сделал нас своими бесплатными мулами, заставив моими же руками протащить через ледяной ад и полицейские кордоны, чтобы получить хабар с доставкой прямо во двор. И посмотреть, справлюсь ли я. Чего стоит мое слово.

— Припозднился ты, зубастый, — хрипло усмехнулся Спирос, останавливая четки и спускаясь по выщербленным ступеням к нашим саням.

— Дороги нынче скользкие, — ровно ответил я. — Принимай товар. — Грек кивнул шрамованному. Тот грузно спрыгнул с крыльца, подошел вплотную к волокушам. Вытащил нож, одним резким движением распорол тугую бечевку на ближайшем мешке и запустил туда лапищу.

В стылый утренний воздух мгновенно ударил ядреный смрад карболки, густо замешанный на запахе навоза.

Спирос поморщился, прикрывая нос рукавом каракуля.

А шрамованный тем временем вытянул на свет божий роскошную, тяжелую шубу из баргузинского соболя. Царский мех, даже примятый и провонявший, переливался на тусклом зимнем свету глубоким, благородным серебром. Глаза амбала жадно блеснули. Он завороженно провел грязной ладонью по нежному ворсу.

— Пфуй, ну и вонь. — Грек брезгливо покачал головой, подходя ближе. — Ты где их держал? В холерном бараке?

Он профессионально перехватил у быка соболя, раздвинул ворс, привычным движением заглянул под подкладку.

— В бочках из-под карболки, чтобы крысы не сожрали твою прибыль, — парировал я.

— Прибыль? — Спирос театрально вздохнул, бросая шубу обратно на сани. — Какая тут прибыль… Мех впитывает запахи. Мне теперь нанимать надежных скорняков, расшивать шелковые подкладки, пересыпать это все ржаными отрубями и вымораживать неделями. Да вы еще и ногами их трамбовали! Ворс на песце заломился. Десять тысяч рублей за всю партию. И скажи спасибо, что я вообще беру это.

Я даже не пошевелился.

— Давай без цыганщины, Спиридон. Тут пятьдесят две шубы. Пять императорских соболей, пятнадцать лесных куниц, чернобурки, бобровые дохи. Розничная цена этого обоза в Гостином дворе куда выше… Тысяч сорок, не меньше.

Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию.

— Товар высшей пробы. Город перекрыт фараонами, а я доставил прямо тебе в руки, день в день. Карболка — летучая дрянь, пара дней на хорошем сквозняке на морозе, и запаха не будет, не рассказывай мне сказки. Пятнадцать тысяч. И ни рублем меньше. Иначе я гружу это обратно в сани, найду где сбыть.

Греку товар был нужен позарез. Несколько секунд он сверлил меня хищными маленькими глазками, а потом вдруг расхохотался. Сухо, лающе.

— А ты с яйцами, зубастый. Ладно. Только не пятнадцать, а двенадцать. — И снова пристально на меня посмотрел.

Я замер, обдумывая его предложение.

— Добро, — со вздохом кивнул я.

Он сунул руку за пазуху сюртука и вытащил пухлую пачку бумажных ассигнаций. Ловко, как заправский крупье, отсчитал ровно половину.

— Здесь пять тысяч. Ровно полсотни катеринок. — Спирос бросил пачку сторублевок на сани.

Затем кивнул шрамованному. Тот нехотя вытащил из угла сарая небольшой, перевязанный суровой ниткой холщовый мешочек и с тяжелым, глухим стуком опустил его рядом с деньгами.

Я вопросительно выгнул бровь. Мешочек был размером с два крупных грейпфрута.

— Семь тысяч золотом, — спокойно пояснил Грек. — Около двадцати фунтов рыжья. Слитки, порванные цепи, коронки. Лом, короче.

— Мы договаривались на деньги, Спирос.

— А где я тебе разом двенадцать кусков бумагой нарисую? — Барыга развел руками. — У меня тут не касса банка. Я тебе маляву с адресами московских людей дал? Дал. Вот бери этот лом, вези в Первопрестольную и сдавай. Они тебе это в чистые ассигнации переведут, еще и в наваре останешься.

Вот же ж хитрый сучок, еще и долю за реализацию золота стребует.

Я кивнул Упырю. Тот молча шагнул вперед, сгреб левой рукой пачку катеринок, а правой ухватил мешочек с ломом. От тяжести его плечо заметно просело, но долговязый парень лишь крепче стиснул зубы и отступил за мою спину.

Сделка была закрыта. Пришло время уходить.

Я развернулся к выходу, и в этот момент идеальный механизм дал сбой.

Шрамованный бык, все это время сверливший взглядом царского соболя, вдруг перевел мутные глаза на мешок с золотом в руках Упыря. Жадность — страшная болезнь, и сейчас она сожрала остатки дисциплины.

Он криво ухмыльнулся и посмотрел на Грека.

— Товар хорош, Спирос, — пробасил амбал, поглаживая рукоять ножа. — Но не дохрена ли денег ты этим соплякам отвалил? Дай им по серебряному рублю на пряники…

Голос шрамованного стал низким, рокочущим. Он шагнул вперед, глядя на меня сверху вниз.

— … Пусть порадуются, что кишки им тут не выпустили, да валят в свою подворотню налегке.